Лиат. Плененная смертью

Я рванулась, но боль остановила. Край письма почернел. Огонь побежал по строкам, пожирая предложение за предложением. Шели просила прощения без слова «прости», а он смотрел, как её голос превращается в пепел.

— Ты чудовище.

— Она знает, кем я стал. — И всё равно пишет тебе. Арис усмехнулся, но пальцы на письме побелели. — Поздняя любовь удобна: можно плакать над тем, кого не нашла, и не видеть живого. — А твоя любовь удобнее? Ты вёл беременную жену на цепи и называл это правом. По крайней мере Шели просит отдать за меня себя; ты всё ещё заставляешь расплачиваться других.

Он бросил горящий лист в чашу. Пламя осветило лицо снизу, сделало прекрасные черты демоническими.

— Одержимостью.

— Наконец-то честный ответ.

Арис подошёл к постели. Я напряглась, но он лишь взял миску с бульоном, опустился на край и зачерпнул ложкой.

— Ешь.

— Нет.

— Мы уже выяснили, что моё «пожалуйста» причиняет тебе боль. Вернёмся к приказам.

— Я могу сама.

Он протянул миску. Пальцы дрожали едва заметно. Не от слабости — от письма, которое он только что сжёг вместе с возможностью ответить матери. Я взяла ложку, но рука не слушалась после пыток. Металл ударился о край, бульон пролился на простыню. Арис молча забрал ложку.

— Не смей.

— Что именно? Видеть, что Альгос сделал с твоими пальцами?

— Жалеть.

— Я не жалею. Я выбираю, в какой последовательности вырывать ему кости.

— Он уже мёртв?

— Нет.

— Почему?

— Потому что быстрая смерть — подарок.

По позвоночнику прошёл холод. Я знала, что должна испытать удовлетворение: Альгос резал меня почти семь дней, и каждый из них казался отдельной жизнью. Но в глазах Ариса я увидела не только месть за меня — там голодало его собственное прошлое; он будет пытать палача, пока тот не станет каждым хозяином, державшим его цепь, а потом всё равно не насытится. Арис поднёс ложку к моим губам.

— Открой рот.

В памяти вспыхнула площадь, мясо на его пальцах, кровь от укуса. Я отвернулась.

— Не так.

Он замер. Затем положил ложку обратно в миску и поставил поднос мне на колени.

— Хорошо. Когда сможешь.

Это маленькое отступление разбило меня сильнее насилия. Я смотрела на него и не понимала, кого ненавидеть — чудовище, которое сломало меня, или мужчину, который учился не ломать дальше.

— Арис.

Он обернулся у двери.

— Не трогай Шели.

— Ты просишь за неё?

— Я прошу за тебя.

— Тогда зря.

Он вышел. Я заставила себя поесть. Каждая ложка пахла его кровью, хотя в бульоне её не было. Потом задремала, прижав ладонь к животу, и проснулась от ощущения чужого присутствия. Арис сидел на полу возле кровати.

В комнате стемнело. Он прислонился спиной к стене, голову откинул, глаза закрыл. Рядом лежал меч. В руке — узкая серебряная лента, скрученная в кольцо.

— Что это?

Он открыл глаза.

— Ничего.

— Ты плохо лжёшь во сне.

Я протянула руку. Арис не отдал то, что держал, но разжал пальцы: на ладони лежала узкая полоса серебра, неровно согнутая в кольцо, со следами напильника и свежего жара. Ни рун, ни обещанной магии — просто металл, который он несколько часов мучил руками, потому что собственные мысли мучить было уже невозможно.

— Для ребёнка? — спросила я.

— Не знаю. Хотел сделать что-то, что нельзя использовать как оружие. — И получилось? — Пока только обжёг пальцы. Он положил незаконченный ободок мне на ладонь; металл ещё хранил слабое тепло. Я сжала его и почувствовала не оберег, не новое правило древних племён, а чужую неловкую попытку оставить будущему ребёнку вещь без клейма владельца.

— Малыша никто не продаст, — сказала я. — Никто, — ответил Арис. — Не отнимет у нас, не назовёт ненужным и не заставит заслуживать право остаться. — Поклянись. Он наклонился, но не коснулся живота, пока я сама не положила его руку поверх своей. — Клянусь своей кровью.

Я хотела поверить и на одно мгновение увидела ребёнка мостом между нами, но старая правда тут же поднялась из глубины: Арис был сыном Шели, я — её дочерью, и в моей крови росло то, что я считала плодом любви между братом и сестрой. Он заметил, как я побледнела. В серебряных глазах мелькнуло знание, почти готовое стать словами, однако Арис лишь сильнее накрыл мою руку и снова промолчал.

Я коснулась волос Ариса. Он замер, потом медленно поднял лицо. Серые глаза потемнели. Между нами натянулось то самое мучительное желание, которое не умело умирать даже под слоями ненависти.

— Не смотри так, — прошептала я.

— Как?

— Будто можешь вернуть нас.

— Я могу.

— Нет. Ты можешь только захватить территорию, на которой мы когда-то жили.

Он приблизился. Его дыхание коснулось губ. Моё тело отозвалось болезненным жаром, и от этого предательства на глаза навернулись слёзы.

— Скажи, чтобы я остановился.

— Ты когда-нибудь слушал?

— Сегодня буду.

Его рот находился в одном вдохе от моего. Я чувствовала тепло, терпкий запах кожи, видела тонкий шрам над губой. Хотела поцеловать. Хотела вонзить зубы. Хотела вернуть мужчину, которого никогда не существовало отдельно от чудовища.

— Остановись, — сказала я.

Арис закрыл глаза и отстранился. Сразу. Меня пронзила такая боль, будто я сама оттолкнула последнюю живую часть себя. В этот момент над крепостью заревели боевые рога. Один. Второй. Третий.

Арис вскочил, меч оказался в руке. За стенами загрохотало, по коридору понеслись шаги, кто-то крикнул о западной дороге. Он распахнул окно: вдали двигалась полоса белых факелов, над ней поднимались знамёна с чёрным драконом. Не армия, возникшая из воздуха, — те самые передовые отряды, о которых предупреждали разведчики, уже занимали гряду перед крепостью; основные силы Аша шли следом.

Я поднялась, забыв запрет лекаря, и боль тут же согнула пополам. Арис успел подхватить прежде, чем я ударилась о пол. — Отпусти меня к отцу. — Нет. — Ты поклялся, что ребёнка никто у нас не отнимет. — Поэтому останешься здесь и будешь лежать, пока Маэна не разрешит встать.

Дверь распахнулась. Рамгар стоял на пороге, тяжело дыша. — Люди Аша требуют переговоров у внешней стены. И ещё... женщина в нижней камере услышала рога, подняла такой шум, что половина стражи решила, будто начался штурм изнутри. Требует, чтобы её привели к тебе и Лиат.