Страница 12 из 15
— По правде, которую дала нам Шели, мы с тобой брат и сестра, — сказала Лиат. — Этот ребёнок родится из того, что в любом другом доме назвали бы проклятием. Её пальцы задрожали на моей кисти. Я знал, что она ошибается: память Эйнстрема разорвала старую ложь и показала, что Фиен принёс Шели младенца, пока та была без памяти, а Веда помогла удержать чужую версию. Но Лиат ещё не слышала признания самой Шели, и правда застряла у меня в горле рядом с тайной смерти Эйнстрема.
Я мог освободить её от одного ужаса прямо сейчас. Не сделал этого — из трусости, из желания оставить себе последнюю карту, из страха, что вместе с кровным запретом исчезнет хотя бы одна причина, по которой она не уйдёт. Моё молчание было ещё одной цепью, невидимой и потому не менее мерзкой. — Я не позволю никому назвать малыша проклятием, — произнёс я вместо правды.
— Даже себе? — Особенно себе. — Ты уже назвал меня предательницей. — И был неправ в том, в чём обвинил. Но не в том, что ты решила всё одна. — А ты ответил тем, что отнял у меня право решать вообще. Мы смотрели друг на друга поверх нерождённой жизни, и никакая красивая клятва не могла сократить расстояние.
— Больше никаких ошейников, цепей и публичных кормлений, — сказал я. — Не ради ребёнка. Ради того, что это было подло. — Ты хочешь награду за то, что перестал пытать жену? — Нет. Хочу, чтобы ты запомнила: я назвал это своим именем. Лиат закрыла глаза; ладонь всё ещё лежала на моей. Она не простила. Просто устала настолько, что даже ненависти требовался сон.
Перед рассветом я вышел к командирам. — Лиат — моя законная жена, — сказал я, не прибавляя к её имени ни Одиар, ни чужой титул: Одиаром когда-то называли меня на рабском рынке, и это имя не принадлежало ни ей, ни Ашу. — Она находится под защитой крепости, но не в рабстве. Никто не входит к ней без её разрешения. Нарушивший приказ ответит перед ней, а потом передо мной.
Когда я вернулся, Маэна спала в кресле, не выпуская из пальцев нож, а Лиат дышала ровнее. Я остался за дверью до утра, потому что войти без разрешения теперь значило снова начать всё с ошейника. За тонкой стеной билось два сердца. Я не слышал второе, не мог приказать ему жить — и впервые власть показалась не вершиной, а пустой ладонью.
Глава 7
Я проснулась без ошейника и первым делом решила, что ребёнок умер. Страх вошёл в меня мгновенно, без стука и предупреждения, разорвал сон, заставил обеими руками вцепиться в живот. Под ладонями была только тишина. Ни движения, ни ответа, ни той крохотной искры, которую я ещё не могла чувствовать телом, но уже ощущала каждой мыслью. Внутри меня всё оборвалось, полетело вниз, к самому дну, где не существовало ни света, ни воздуха.
— Нет… малыш, нет…
Я попыталась встать. Боль прошила низ живота, перед глазами почернело. Ноги соскользнули с постели, и я рухнула бы на пол, если бы чьи-то руки не подхватили меня.
— Ты решила закончить то, что я едва успела исправить?
Маэна уложила меня обратно. Я схватила её за запястье.
— Ребёнок жив?
— Жив. — Но я ничего не чувствую. — Потому что слишком рано. Ребёнку не полгода, чтобы бить тебя пятками по рёбрам; сейчас тебе придётся верить моим пальцам и собственному дыханию. Лежи.
Воздух вернулся в лёгкие обжигающей волной. Я закрыла лицо руками, но слёзы просочились между пальцами: плакала от облегчения так, будто уже держала ребёнка и только что вырвала у смерти, хотя не знала ещё ни лица, ни голоса, ни даже того, кем он родится.
Маэна молча поправила одеяло. Старая демоница умела быть милосердной единственным известным ей способом — делая вид, что не замечает чужой слабости. — Где Арис? — Вопрос вырвался сам, и я возненавидела себя ещё до того, как он прозвучал полностью; Маэна приподняла бровь.
— Хочешь, чтобы я его позвала? — Хочу знать, откуда ждать следующего удара. — От двери. Он простоял за ней всю ночь.
Я повернула голову. Толстая деревянная створка была закрыта, за ней не слышалось ни шагов, ни дыхания, но кожа на затылке мгновенно покрылась мурашками. Арис был там; я чувствовала его, как приближение грозы, от которой воздух становился тяжелее, кровь — горячее, а тело — предательски живым. — Почему не вошёл? — Я запретила. — И он послушался? — После того как я пригрозила иначе привязать его пуповиной к воротам.
Я невольно усмехнулась; смех тут же отозвался болью, но эта боль была почти человеческой, терпимой. — Значит, великий Повелитель всё-таки боится старух.
— Великий Повелитель боится двух женщин, — хмыкнула Маэна. — Одну я сейчас лечу. Вторую он запер так глубоко, будто камень может заглушить имя. Улыбка высохла на губах. — Шели. — Он рассказывал? — Арис не рассказывает. Он швыряет обломки прошлого и ждёт, что мы сами порежемся о правду. Маэна пожала плечом. — Тогда не собирай за него целую историю. Заставь сказать то, что помнит, и отдельно — то, что только решил помнить.
За дверью что-то скрипнуло. Он слышал. Маэна усмехнулась уголком рта, поднялась и убрала чаши со стола.
— Я принесу отвар. Не убивайте друг друга хотя бы до моего возвращения. Мне уже надоело стирать вашу кровь с пола.
Она открыла дверь. Арис стоял, прислонившись плечом к стене. Без доспеха, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. На предплечье белела свежая повязка, под ней проступила кровь. Длинные волосы рассыпались по плечам, на красивом лице застыла бессонная жестокость. Он выглядел так, будто всю ночь не охранял мою дверь, а допрашивал самого себя и остался недоволен ответами.
— Она проснулась, — сказала Маэна.
— Я слышал.
— Тогда знаешь: волноваться ей нельзя.
— От одного моего лица никто ещё не умирал.
— Ты удивительно плохо знаком со своим лицом.
Маэна ушла. Арис вошёл и прикрыл дверь. Не запер. Я заметила и разозлилась на себя за то, что заметила. В руках он держал поднос. Мясной бульон, хлеб, ягоды, вода. Никакой демонстративной роскоши, никакой еды с ладони. Поставил рядом с постелью и отступил.
— Ешь.
— Просить ты научился только один раз?
Скулы напряглись.
— Пожалуйста, Лиат, поешь.
От этих слов стало больнее, чем от приказа. Потому что они принадлежали тому Арису, которого я любила. Не Повелителю, не хозяину, не мстителю — мужчине, способному произнести моё имя так, будто это молитва, в которую он сам не верит.
— Не надо, — прошептала я.