Страница 59 из 68
Потом остановился.
- Ковалёв, тут земля другая.
- Чем другая?
- А вот чем, - он говорил ровно, слишком ровно, и я по этой ровности всё понял. - По краям осыпь свежая, рыхлая. А посередине слежавшаяся. Будто её сюда не взрывом набросало, а она тут лежала.
Я закрыл глаза.
- Иваныч, замри и не щупай больше.
- Дык я и не двигаюсь, я на коленках стою.
- И не щупай больше. Совсем не щупай. Лежи и жди меня.
Я сполз в воронку и лёг рядом с ним.
Земля посередине и правда была другая - плотная, серая, с прослойкой глины, которой в осыпи быть не могло.
Я снял верхний слой руками. По щепотке.
На глубине в ладонь пальцы нащупали брезент.
Не корпус - брезент. Мешок, обшитый по краю, с прошитыми ручками, набитый чем-то тяжёлым и плотным.
И от мешка вбок уходил провод.
Они лежали в наших собственных воронках.
В свежих. В тех, которые оставила наша артиллерия, когда в одиннадцать утра «подавляла огневые» на этом скате.
Немцы не могли их туда положить - воронок ещё не было.
Значит, они положили заряды заранее. Глубоко. Под теми точками, куда - по всем правилам, по всей артиллерийской науке - обязательно ляжет наша подготовка, потому что это единственные складки, где может стоять пулемёт.
Артиллерия отработала гребень, вскрыла грунт, сбросила сверху землю - и вывела заряды на боевую глубину.
Наша артиллерия. Своими руками. Установила немецкое минное поле.
Мы вынимали их четыре часа.
Восемь мешков, по восемь воронок, и в каждом мешке было столько, что от танка осталась бы только башня.
Гурьев работал со мной вторым номером, и на третьем мешке у него стали дрожать руки - не от страха, а от того, что он четыре часа держал их на весу.
- Иваныч, отдохни.
- Не.
- Отдохни, я говорю. Десять минут.
- Ковалёв, - он сел на край воронки и сунул руки под мышки, чтоб унять. - Ты вот скажи. Мы сейчас восемь штук вынули. А ежели б не вынули?
- Прошли бы танки и встали.
- Все двенадцать?
- Первые три. Остальные бы попятились.
Гурьев поглядел на скат - на длинный ровный скат, по которому через час должны были пойти наши.
- А ежели б мы по-старому работали? - спросил он. - Как в мае?
- По-старому мы бы четыре тарелки сняли и доложили, что чисто.
- За сколько?
- За час. Может, за сорок минут.
- И были бы молодцы, - обронил Иваныч.
- И были бы молодцы.
Он вытащил руки из-под мышек и поглядел на них.
- Слышь, Ковалёв. Я в мае так и работал. Всю весну.
- Знаю.
- И докладывал, что чисто.
- Иваныч.
- Да я не про то, - отмахнулся он. - Я не каюсь, чего уж теперь. Я про другое.
Он поднялся, разминая пальцы.
- Я про то, что я, стало быть, всю весну ходил по чистому полю. И оно всю весну было чистое. А могло и не быть.
Он полез обратно в воронку.
- Вот от этого, - обронил он уже оттуда. - Вот от этого у меня и трясётся, а не от работы.
- Ерофей Ильич, он на нас работает.
- Это как понимать?
- Он ставит не под нас. Он ставит под наш порядок.
Панкратов сидел рядом, седой, в мокрой гимнастёрке, с щупом на коленях.
- Петя. Ты соображаешь, что говоришь?
- Соображаю.
- Ты говоришь, что он знает, куда наша артиллерия положит снаряды.
- Он знает, куда её положит любая артиллерия, - отозвался я. - Он инженер. Он поглядел на этот скат и понял, где нормальный артиллерист будет искать пулемёт. И мы туда положили.
Я поднялся на колени.
- И про нас он тоже уже знает.
- Про нас?
- Не про меня лично. Про то, что мы стали работать по-новому, - я показал на жёлтые пятнышки сурепки, уходящие вверх по скату. - Ерофей Ильич, вот это поставлено под старый порядок. Под тех, кто ходит быстро и ищет глазом.
- А то, что в воронках?
- А то, что в воронках, - это уже под нас.
Панкратов долго глядел на скат.
- Он нас читает, - произнес я.
Старшина повернулся ко мне.
- Петя.
- Ну?
- Ты вот чего скажи. Ежели он нас читает - стало быть, он и ошибиться может?
Я не сразу понял.
- В каком смысле?
- А в прямом, - Панкратов сел поудобнее. - Он же не про нас думает. Он про то думает, как мы работать станем. А ежели мы станем работать не так, как он думает?
Я поглядел на него.
И вдруг понял, что за всё лето мне никто не сказал ничего важнее.
- Тогда он промахнётся, - выговорил я.
- Вот, - заключил старшина. - А ты сидишь и боишься. Ты не бойся, ты делай наоборот.
***
Проход мы сдали в шестнадцать сорок - с опозданием на сорок минут.
Бабичев за эти сорок минут поседел, я думаю, окончательно, но не сказал ни слова.
Танки прошли в семнадцать.
Их было двенадцать, они шли по нашему проходу колонной, и от них дрожала земля, и последний, проходя мимо, притормозил, и из башни высунулся танкист в шлемофоне.
- Сапёры!
- Сапёры, - отозвался Гурьев.
- Точно чисто, сапёры?
- Точно, мы двумя щупами прошли и по два раза.
- А ежели не точно?
- А ежели не точно - вон он, - Иваныч ткнул пальцем в меня. - Он тебе первым под гусеницу ляжет.
Танкист захохотал, махнул рукой и уехал.
А я сидел на скате и глядел им вслед, и думал совсем не про танки.
Я думал про то, что сказал Панкратов.
Что Хальм думает не про нас, а про то, как мы станем работать. И что ежели мы станем работать не так, как он думает, - он промахнётся.
И понял, что за всё лето впервые придумал что-то не про мины.
Потому что до сих я его читал. Читал следы, читал почерк, разгадывал, что он положил и почему.
А теперь можно было наоборот.
Можно было сделать так, чтоб он читал меня. И читал неправильно.
***
Вечером я записал это в тетрадь - в ту, где было «чего делать нельзя», - только на последней странице, с другого конца.
«Он ставит под наш порядок.
Стало быть, порядок надо иногда менять без причины».
Ниже приписал: «Спросить у Северцева, бывает ли такое в наставлениях».
И ещё ниже, совсем мелко, для себя:
«Он положил их в воронки, которых ещё не было. Стало быть, он думает не на день вперёд и не на неделю. Он думает на сезон».
Тогда я не знал, насколько я прав.
Я это узнал в сентябре, в Орле, и там мне это обошлось дорого, - но об этом в другой раз.