Страница 58 из 68
Прокудин домотал обмотку и долго молчал.
- Не по-людски, - заключил он наконец. - Вот всё, что он делает, - оно умное. Оно, товарищ командир отделения, до того умное, что я перед ним прямо шапку снимаю. А это - не по-людски.
***
За первые сутки батальон открыл одиннадцать проходов и не потерял ни одного человека.
Ни одного.
Панкратов на вторые сутки утром подошёл к Бабичеву и доложил:
- Товарищ лейтенант, разрешите доложить. За сутки потерь нет.
Бабичев поглядел на него.
- Я знаю, старшина.
- Я на всякий случай, - обронил Панкратов. - Вдруг вы не заметили.
Бабичев ничего не ответил.
Но я видел его лицо, и оно у него было такое, будто он сейчас заплачет.
А потом мы вышли на немецкое.
Это случилось семнадцатого, к востоку от одной деревни, названия которой я не назову, потому что от деревни осталось три сарая и щит с надписью готическими буквами.
Немецкая оборона тут стояла с зимы.
Полгода. Полгода работы неторопливых, обстоятельных, никем не подгоняемых людей.
Мы приехали в полдень, и Бабичев показал на скат.
- Проход. Двенадцать метров. К шестнадцати ноль-ноль.
- Ширина двенадцать? - переспросил я.
- Танки пойдут.
Я поглядел на скат.
Скат был длинный, метров четыреста, ровный, как стол, и просматривался с гребня насквозь.
- Товарищ лейтенант. Днём тут работать нельзя.
- Знаю.
- Нас положат на первой сотне.
- Знаю, Ковалёв.
Он повернулся ко мне, и я увидел, что он не спал столько же, сколько я.
- Артиллерия отработала гребень в одиннадцать, - произнес он. - По донесениям, огневые подавлены. Пойдёте под дымами.
- А ежели не подавлены?
- Тогда, - отозвался лейтенант. - Тогда сработает дым.
Дым сработал.
Наполовину.
Первые сто пятьдесят метров мы прошли в белой мутной каше, где не было видно вытянутой руки, и это оказалось хуже, чем под огнём: щуп щупом, а глаз в дыму не работает совсем, и приходилось идти вслепую в двойном смысле.
Потом ветер сдвинул завесу, и по нам ударил миномёт.
Мы залегли и лежали двадцать минут в неглубокой ложбинке.
Одного из новых убило. Прокудина зацепило в бок - не тяжело, вскользь, он потом сам себе замотал и не пошёл в тыл.
- Гаврилыч, в санбат.
- Не пойду.
- Иван Гаврилыч, это приказ.
- А я не пойду, - отрезал печник, затягивая на себе бинт зубами и одной рукой. - Товарищ командир отделения, вы меня извините, но я не пойду. У нас нынче четверо на полосу, а ежели я уйду - трое. А трое эту полосу до вечера не пройдут.
- Ты кровью изойдёшь.
- Не изойду, - он затянул узел. - Оно вскользь, я щупал. Мне бабка говорила: ежели рана поперёк, а не вглубь, то это не рана, а зарубка.
Он поглядел на меня.
- Товарищ командир отделения. Вы мне за это потом наряд дайте, ладно? Ежели живы будем.
А потом миномёт перестал, и мы стали работать дальше.
И я сразу же нашел.
Оно лежало на моей полосе - обыкновенная немецкая тарелка, противотанковая, вкопанная неглубоко, в старом слежавшемся зимнем ещё грунте.
Я обвёл её пальцами.
Потом обвёл ещё раз.
Потом лёг на бок и позвал:
- Ерофей Ильич.
Панкратов подполз.
- Что?
- Гляньте.
Он глянул и не сразу понял.
- Ну, тарелка.
- Ерофей Ильич. Как я её нашёл?
- Щупом.
- За сколько?
Он поглядел на меня.
- За сколько, Петя?
- За две минуты. Она лежит на глубине в две ладони, в мягком, точно посередине полосы. И её видно по просадке даже глазом, ежели поглядеть вдоль.
Панкратов молчал.
- За полгода, - продолжил я. - Грунт над ней просел и осел, а сверху пророс сурепкой. Сурепка растёт на рыхлом. Она тут одна на весь скат такая жёлтенькая.
Я показал.
Впереди, метрах в двадцати, на серо-зелёном скате виднелось ещё одно жёлтое пятнышко. За ним, левее, - ещё.
- Она поставлена так, чтоб её нашли, - произнес я.
Старшина очень медленно опустил голову на землю и уткнулся лбом в траву.
- Опять, - выговорил он.
- Опять.
- И где тогда настоящие?
- Не знаю. Но искать их будем не там, где сурепка.
***
Искали мы неправильно.
Полтора часа мы искали так, как искали бы всегда: щупом, по полосе, метр за метром, обходя жёлтые пятна сурепки и не находя ничего.
К половине третьего я снял четыре тарелки - все четыре с сурепкой, все четыре как на витрине.
И понял, что мы делаем ровно то, чего от нас ждут.
- Стоп, - велел я. - Все стоп. Отползаем назад, к ложбинке.
- Дык время! - не выдержал Гурьев.
- Иваныч, у нас полтора часа. За полтора часа мы этот скат не пройдём всё равно.
Мы отползли и залегли в ложбинке вчетвером.
- Слушать сюда, - начал я. - Мы ищем неправильно.
- А как правильно?
- Не знаю покамест. Знаю только, что все четыре, которые я снял, стояли на виду.
- Дык они ж под землёй были!
- Под землёй, - согласился я. - А над ними сурепка, а сурепку видать за сто шагов, и мы к ней ползём как на маяк.
Прокудин, лежавший рядом с забинтованным боком, приподнялся на локте.
- Товарищ командир отделения. А вы поглядите, куда мы не ползли.
Я повернулся к нему.
- Ты повтори.
- Дык чего повторять, - он поморщился. - Вы у меня в карьере пять дней спрашивали: где я решил, что не может? Вот и глядите, куда мы за полтора часа ни разу не сунулись.
Я приподнялся и посмотрел на скат.
И увидел.
Мы за полтора часа обошли все воронки.
Все до одной. Каждый раз, доходя до воронки, полоса аккуратно её огибала - потому что в воронке искать нечего, потому что там всё вывернуто, потому что там уже рвануло.
Четыре человека, полтора часа, восемь воронок - и ни один из нас ни разу не полез внутрь.
- Гаврилыч.
- Ну?
- Ты сейчас нас всех спас.
- Дык я ничего и не сделал, - растерялся печник.
А на самом деле, он сделал очень много...
***
Мы искали до половины четвёртого.
Мы нашли их в пятнадцать сорок, и когда я понял, где они лежат, я сел на скате, посреди белого дня, под возможным огнём, и минуты две ничего не делал.
Полез первым Гурьев.
Полез не потому, что я велел, я как раз собирался лезть сам, а потому, что он оказался ближе.
Он сполз в воронку по осыпающемуся краю, встал на четвереньки и начал щупать дно.
Мы лежали втроём наверху и глядели.
- Иваныч, - окликнул я. - Ты по кругу иди. От края к середине.
- Знаю, - донеслось снизу. - Не учи учёного.
Он работал минуты четыре.