Страница 55 из 68
Двенадцатого мы вышли на майское поле у ветлы.
То самое, которое ставили двадцать первого июня - первое, которое мы делали по-новому и которое Прохоров записал в свою тетрадь.
- Миша, читай.
Он раскрыл тетрадь.
- Двадцать первое июня. Четыре ряда по сто. Шаг между рядами восемь, между штуками полтора. Начало от расщеплённой ветлы. Конец - сто шестьдесят два шага, у канавы, - он поднял голову. - И одна отдельно: в третьем ряду на сорок седьмой, правее на два шага, обходили камень.
Прокудин присвистнул.
- Ты гляди-ка.
Мы сняли это поле за пять часов.
Четыреста штук, шестеро людей, пять часов, ни одного подрыва.
А соседнее - то, что ставил третий взвод в мае, без всякой записи - снимали два дня.
Двое суток, восемнадцать человек, и один трёхсотый: молодому оторвало три пальца на левой руке.
Гурьев после этого пришёл к нам вечером, сел на ящик и долго молчал.
- Ковалёв.
- Ну?
- А вот скажи, - он поскрёб щетину. - Ежели б мы в мае писали, как ты велишь, - сколько б мы нынче времени сберегли?
- Не знаю, Иваныч. Много.
- А людей?
Я не ответил.
- Вот и я про то, - Гурьев тяжело вздохнул и поднялся. - Слышь, а тетрадка у твоего очкарика ещё есть? Чистая?
- Есть одна.
- Отдай мне.
***
Крутов пришёл сам.
Пришёл в ночь на пятнадцатое, когда весь батальон уже стоял на ушах, потому что стало известно - наступаем. Не обороняемся, а наступаем, и не через месяц, а сейчас, и сапёрам с утра работать впереди танков.
Он нашёл меня у полуторки, где мы грузили инструмент.
- Ковалёв. Отойдём.
Мы отошли за машину, к самому борту, где нас не было видно от землянок.
Ночь была тёплая и очень шумная - впервые за неделю фронт шумел так, как ему положено: где-то били, где-то тянули по дороге технику, где-то орал ездовой на лошадь.
Наступление пахло иначе, чем оборона. Бензином и пылью.
- Бумага при вас?
Я не удивился.
Я к тому времени уже перестал удивляться тому, что Крутов знает всё.
- При мне.
- Давайте.
Я вытащил из-за пазухи свёрток - девять страниц, сложенных вдвое, обёрнутых в кусок клеёнки.
Крутов взял, не разворачивая.
- Зотов не подписал, я так понимаю.
- Не подписал. И объяснил почему, обстоятельно.
- И как вам объяснение?
Я подумал.
- Честное, - ответил я.
Крутов усмехнулся.
- Честное, - согласился он. - Он вообще неплохой мужик, Зотов. Просто у него полтора года в этой должности, и он за это время выучил ровно одно: наверх плохое не носят.
Он взвесил свёрток на ладони.
- Я отнесу.
Я не сразу понял.
- Куда?
- По своей линии, - обронил Крутов. - У меня линия другая. У меня наверх плохое носить - обязанность.
Он сунул свёрток во внутренний карман и застегнул его.
- Товарищ старший лейтенант.
- Что?
- А вы её читали до того, как я вам отдал?
Крутов помолчал ровно секунду дольше, чем следовало.
- Читал, - признал он. - Вторую копию, ту, что Прохоров переписывал.
- Он вам сам отдал?
- Он мне её не отдавал, - особист поглядел на меня. - Он её переписывал в третий раз, потому что в первых двух нашёл помарки. А черновики, Ковалёв, никто не жжёт. Их бросают.
- Ясно.
- Вы не обижайтесь на мальчишку. Он и не знал.
- Я не обижаюсь.
- И правильно, - Крутов поправил ремень. - Вы вот лучше на будущее запомните: ежели у вас есть бумага, которую вы не хотите показывать, - то она уже показана. Всегда. Бумага, Ковалёв, живёт своей жизнью, и она вам не подчиняется.
- Товарищ старший лейтенант.
- Что?
- А вам за это не будет?
Крутов поглядел на меня.
- Будет, - отозвался он спокойно. - Вопрос в том, что именно. Ежели бумага дельная - будет хорошее. Ежели нет - будет очень плохое, потому что я лезу не в свою епархию, а у нас за это не любят.
- Так зачем?
Он застегнул карман, поправил ремень и ответил не сразу.
- Ковалёв, я вам скажу одну вещь, а вы её никому не повторяйте.
- Слушаю.
- Я эту бумагу прочитал. Всю, вместе с восьмой и девятой страницей.
Он помолчал.
- У меня за июнь-июль по батальону тридцать девять донесений о безвозвратных. Тридцать девять фамилий. Я их сам писал, от руки, у меня машинки нет.
Он поглядел куда-то мимо меня, в темноту.
- Из тридцати девяти, - продолжал он. - По донесениям выходит, что от огня противника - одиннадцать. Остальные двадцать восемь - «при производстве работ».
Он перевёл взгляд на меня.
- Двадцать восемь, Ковалёв. Вы эту цифру два дня считали и вывели её на бумагу. А она у меня в сейфе лежала с первого числа, и я на неё каждый день глядел, и мне в голову не пришло, что из неё можно что-нибудь сделать.
Он поправил фуражку.
- Вот поэтому и отнесу. Из корысти. Чтоб больше от руки не переписывать.
- Товарищ старший лейтенант.
- Что?
- А ежели её всё-таки положат в дело? Как объяснение по факту потерь, как Зотов говорит?
Крутов застегнул шинель.
- Положат, - согласился он. - Скорее всего, положат. Я вам, Ковалёв, шансов много не дам.
- Тогда зачем нести?
- А затем, что бумага в деле - это не то же, что бумага в кармане, - он поглядел на меня. - Бумага в кармане мертвая. А бумага в деле лежит и ждёт.
- Чего ждёт?
- Человека, - обронил особист. - Который её найдёт и которому она понадобится. Может, через месяц. Может, через год.
Он поправил фуражку.
- У меня в сейфе, Ковалёв, за два года набралось таких бумаг штук сорок. И из них две выстрелили. Одна через полгода, вторая через год с лишним.
- А остальные тридцать восемь?
- А остальные лежат.
Он повернулся уходить.
И, уже отойдя шагов на пять, остановился.
- Ковалёв.
- Я.
Он стоял ко мне вполоборота, и лица я в темноте не видел.
- Я в июне запрос послал. В Елец. В горвоенкомат и в райотдел.
У меня в груди стало очень тихо.
- Обычная проверка, - обронил Крутов. - Я их на всех новых посылаю, это не про вас лично.
- Понимаю.
- Ответ пришёл вчера утром. С той же почтой, что и ваше письмо в Курскую область.