Страница 56 из 68
Глава 15
- Ответ пришёл вчера утром, - повторил Крутов. - С той же почтой, что и ваше письмо в Курскую область.
Он повернулся ко мне и сделал два шага обратно.
Я стоял и не двигался.
Странно, но страшно мне не было.
Я потом много раз это вспоминал и не мог объяснить. Наверное, потому, что я к тому моменту уже пятый день жил с восемью сантиметрами вместо четырёх, и на этом фоне всё остальное было не так важно.
- Слушаю.
Крутов достал из планшета конверт. Не тот свёрток, что я ему отдал - другой, поменьше и с треугольным штемпелем.
- Ковалёв Пётр Никифорович, - прочёл он. - Тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения. Село Каменка Елецкого района. Мать - Ковалёва Мария Тимофеевна, сорока двух лет, колхозница. Сестра - Анна, пятнадцати лет. Отец погиб в сентябре сорок первого под Ельней.
Он поднял глаза.
- Всё сходится.
Я молчал.
- Абсолютно всё, - продолжал Крутов. - Год, месяц, деревня, семья, призыв, номер команды, дата отправки в запасной полк. Ни одного расхождения.
- Значит, всё в порядке.
- Нет, - обронил он.
Он вытащил из конверта сложенный вчетверо листок.
- Тут вот ещё что было. Кроме справки. Военкомат по своей инициативе приложил характеристику из школы - так иногда делают, когда запрос идёт по линии проверки.
Он развернул листок.
- Читаю. «Ковалёв Пётр обучался в Каменской неполной средней школе, окончил четыре класса. К дальнейшему обучению не приступил по семейным обстоятельствам».
Пауза.
- Четыре, - обронил особист. - Не семь. Четыре класса.
Он перевернул листок.
- Дальше приписка от руки. Учительница. «Мальчик тихий, старательный, но к учению малоспособен. Особенно слаб по арифметике».
Он аккуратно сложил листок обратно.
И достал из планшета вторую бумагу.
Восьмую страницу моей докладной. Ту, где Мишкиным почерком стояли две таблицы и подчёркнутая двумя линиями строка: две тысячи четыреста и сто девяносто.
Крутов держал в одной руке школьную характеристику, в другой - эту страницу.
И смотрел на меня.
Мы стояли так, я думаю, секунд двадцать.
За полуторкой ругался Хлыстов на кого-то из новых. Где-то далеко, за лесом, работала артиллерия - уже наша, уже на запад.
- Я не буду вас спрашивать, - обронил Крутов.
- Почему?
- Потому что вы соврёте.
Он сказал это без осуждения, как констатируют погоду.
- Вы соврёте складно, я не поверю, и мы оба потратим время, которого у нас нет, потому что в шесть утра батальон уходит вперёд.
Он убрал обе бумаги в планшет.
- Я закрыл проверку, - прибавил он. - Сегодня утром. Написал: сведения подтверждены, расхождений не выявлено.
- Товарищ старший лейтенант...
- Я не договорил.
Он застегнул планшет.
- Я закрыл проверку. Но папку не выброшу.
Он поглядел на меня спокойно и очень внимательно.
- Ковалёв, я не знаю, кто вы. И, скажу честно, не уверен, что хочу знать. Я знаю другое: за два месяца вы вытащили с поля Кондратенко, нашли фугас под дорогой, по которой должен был пройти гаубичный полк, взяли за руку разведку на чужом проходе и написали бумагу, из-за которой я, старший лейтенант госбезопасности, полезу через голову комбата.
Он поправил ремень.
- Этого мне на сегодня достаточно.
- А потом?
- А потом война кончится, - обронил Крутов. - И тогда, ежели мы оба будем живы, я вас, может быть, и спрошу.
Он повернулся и хотел было уйти, но я его окликнул.
- Товарищ старший лейтенант.
- Что?
- Спасибо.
Крутов остановился.
- Не за что, - отозвался он. - И вот ещё.
Он полез в карман гимнастёрки и достал третий конверт - маленький, серый, самодельный, из тетрадного листа, сложенного треугольником.
- Это вам. Пришло вместе с ответом, отдельным пакетом.
Я взял.
- От сестры, - пояснил он. - Она в военкомат ходила, спрашивала про брата. Ей сказали, что был запрос, и она попросила приложить.
Он ушёл.
***
Письмо я прочёл в кузове, при свете лампы-гильзы, когда полуторка уже стояла загруженная и все спали.
Почерк был детский, круглый, с сильным нажимом. Строчки шли под уклон.
«Здравствуй дорогой брат Петя.
Пишет тебе твоя сестра Нюра. Мы получили от тебя одно письмо в мае и больше ничего.
Мама очень плачет и ходит на почту каждый день, и там уже смеются. Тётя Валя с почты говорит: Мария, ты хоть через день ходи. А мама говорит: я не могу через день.
Петя мы живы. Корову свели в январе но нам оставили тёлку. Мама работает в колхозе на прополке. Я хожу тоже, мне уже пятнадцать лет и я работаю как большая, мне трудодни пишут.
Петя ты помнишь Кольку Сычёва с нашей улицы. Он пришёл без руки. Мама говорит слава богу что пришёл. А тётя Настя его мать плачет и говорит зачем такой.
Петя я тебя очень прошу пиши хоть строчку. Хоть одну строчку. Нам не надо длинного. Напиши только что живой и мы будем знать.
Ещё пишу тебе тайно от мамы. Мама ночью встаёт и сидит у окна. Она думает что я сплю а я не сплю. Она сидит и ничего не делает просто сидит. Один раз я встала и спросила мама ты чего. А она сказала иди спи.
Петя пиши пожалуйста.
Твоя сестра Анна Ковалёва».
Я сидел в кузове, среди ящиков, с этим листком в руках.
За два с половиной месяца в этой жизни я успел привыкнуть ко многому.
К телу, которое было не моё. К фамилии, на которую отзывался. К девятнадцати годам, к обмоткам, к тому, что меня называют Петькой.
Я даже к фотографии в кармане привык - она была для меня просто картинкой, деталью обстановки, доказательством легенды.
А тут была живая девчонка пятнадцати лет, которая работала на прополке и не спала ночами, потому что мать сидела у окна.
И у этой девчонки был брат.
А брата не было.
Брат погиб - я не знаю когда. Возможно четырнадцатого июня утром, во время того обстрела, - и вместо него в его теле сидел тридцатичетырёхлетний мужик из другого времени, и этот мужик собирался сейчас взять чужую ручку и написать чужой матери, что он живой.
Я просидел час.
Потом достал бумагу.
«Здравствуйте мама и Нюра.
Живой. Здоров. Кормят хорошо.
Служу в сапёрных частях, дело моё спокойное, в атаки не ходим.
Нюра ты маму береги. Скажи ей чтобы у окна не сидела, я это дело не люблю.
Писать буду теперь чаще, раньше не мог.
Ваш Петя».
Про то, что я тут не в первый раз соврал и не в последний, я тогда не думал.
Я думал только о том, что женщина в селе Каменка перестанет сидеть у окна и не более.