Страница 44 из 68
Глава 12
Наша артиллерия работала полчаса.
Потом разом смолкла, и наступила такая тишина, что заложило уши сильнее, чем от грохота.
Мы сидели на дне траншеи и слушали её минуты три.
- Кончилось? - шёпотом спросил Гриша.
- Кончилось. А дальше не от нас с тобой зависит.
Прокудин отряхнул с колен землю, поглядел на восток, где небо уже начинало сереть, и обронил:
- Дальше, ребята, они пойдут.
- Дык мы ж их накрыли! - не поверил Фрол.
- Кого-нибудь накрыли, - согласился печник. - А ты прикинь: их там на трёх километрах цельная армия стоит. Ну, положим, тыщу мы убили. Ну две. А их сколько?
Фрол посчитал что-то на пальцах и посчитать не смог.
- Много, - заключил он.
- Вот и я про то.
***
В четыре тридцать началось то же самое, только наоборот.
Про это писать труднее всего, и я, пожалуй, не буду подробно.
Скажу так.
Когда работает твоя артиллерия - это гром. Ты сидишь и слушаешь, и тебе даже как-то приятно, будто это твоя сила пошла в дело. Когда работает чужая - это не гром.
Это когда тебя, лично тебя, берут двумя руками и трясут в железном ящике, а ты в этом ящике ничего не решаешь и ничем не можешь помочь ни себе, ни другим.
Траншея жила.
Она дышала. С бруствера сыпалось непрерывно, накат над ячейкой скрипел и ходил ходуном, дважды сверху обвалило так, что нас засыпало до пояса, и мы отгребались руками, потому что лопату было не поднять.
Тагир держал Гришу.
Он просто взял его в обхват, прижал к себе и держал, как держат ребёнка. Гриша сперва бился, потом обмяк и лежал у него на груди, а Тагир смотрел в стенку и молчал.
Прокудин молился.
Я разобрал только «Отче наш» и «помилуй нас», остальное он бормотал невнятно, и это очень мешало, потому что от этого и самому хотелось молиться.
Прохоров сидел с открытыми глазами и не мигал.
Ливенские лежали ничком, накрыв головы руками, все трое одинаково.
Я держался за одну мысль - у меня восемь человек и я командир.
Это, кстати, лучшее лекарство от страха, какое я знал. Не мужество, не долг, не Родина - а простое сознание, что за тебя никто не сделает и что ежели ты сейчас развалишься, то развалятся все.
Я по очереди подползал к каждому и трогал за плечо.
Ничего не говорил - говорить было бессмысленно, всё равно не слышно. Просто трогал за плечо, чтоб человек понял: он не один, его видят, о нём помнят.
К пятому я обнаружил, что мне стало почти не страшно.
***
В шесть двадцать немцы пошли.
Мы этого не видели - сапёров держали в отсечной, во второй линии, метрах в восьмистах от переднего края.
Мы услышали.
Артиллерия ушла вперёд, за наш передний край, и вместо неё пришёл другой звук: пулемёты. Много. Наши и не наши вперемешку, длинными и короткими, и в этот шум вплетались хлопки и отдельные пушечные выстрелы - резкие, звонкие, совсем не как гаубица.
- Танки, - обронил Панкратов.
Он поднялся, отряхнулся и стал стряхивать землю с ушанки, которую носил в июле и которую с него никто не мог снять третий год.
- Собирай людей, - велел он мне. - Сейчас нас позовут.
- Откуда знаете?
- А оттуда, что нас завсегда зовут, - он нахлобучил ушанку. - Как танки пошли - так и вспоминают, что у них сапёры есть.
А покамест звали, была ещё одна вещь, про которую надо рассказать.
В половине седьмого обстрел сместился вперёд, и стало можно говорить.
И первое, что сделал Прокудин - вылез из-под шинели, которой накрывался, оглядел всех по очереди и сказал:
- Ну, ребята. Все тут?
- Все, - отозвался Фрол сипло.
- Кузьма, Фрол - вы где там?
- Тут мы оба, Гаврилыч, за тобой сидим.
- Степан?
Степан отозвался не сразу - он сидел, зажав уши ладонями, и разжал их только со второго оклика.
- Тут я. Оглох малость.
- Юсупов?
Тагир поднял руку, не открывая глаз.
Печник пересчитал нас глазами ещё раз, будто не поверил, и только потом полез за кисетом.
- Гаврилыч, - окликнул Гриша. - А ты чего пересчитываешь? Мы ж тут все рядом.
- А того, - ответил Прокудин, скручивая самокрутку трясущимися пальцами. - Что я в сорок первом под Орлом так же сидел. И там нас в яме девять человек было. И как кончилось, я вылез и говорю: ну, ребята. А мне отвечают четверо.
Он лизнул край бумажки.
- С тех и считаю. Каждый раз.
Никто ничего не ответил.
А я в тот момент подумал, что за месяц не спросил ни у кого из них, где они были в сорок первом.
***
Позвали через двадцать минут.
Прибежал посыльный - весь белый, с ссадиной через полщеки, - и заорал в траншею:
- Первый взвод! К дороге! Бегом!
У дороги стояли две полуторки.
Возле них - Бабичев без пилотки, с забинтованной левой кистью, и незнакомый капитан из штаба батальона.
Бабичев кричал, потому что говорить было нельзя, не слышно:
- Слушать! Формируется подвижный отряд заграждения! Три отделения! Задача - по вызову выдвигаться в район прорыва и минировать перед танками! Мины в кузове! Старший - старшина Панкратов!
Кто-то из строя спросил, что значит «перед танками».
Бабичев поглядел на него.
- Это значит, - ответил он, - что ставить будем не ночью и не по шнуру.
Витюха оказался рядом со мной в строю и толкнул локтем.
- Ковалёв.
- Ну?
- Ты знаешь, чего такое «минировать перед танками»?
- Догадываюсь.
- Не догадываешься, - он сплюнул. - Я это в мае под Малоархангельском видал, издали. Оно так: танк идёт, а ты у него на пути ставишь. Он тебя видит, ты его видишь. И вся хитрость в том, чтоб ты успел поставить и отползти раньше, чем он до тебя доедет.
- А ежели не успеешь?
- А ежели не успеешь - тебя переедут, - обронил Витюха буднично. - Оно, знаешь, не больно. Оно быстро.
Он помолчал.
- Ты, ежели чего, Соловьёва-то не бери.
- Возьму.
- Дык он же мальчишка!
- Он лучший, кто у меня есть.
Хлыстов пожевал губами.
- Ну, тебе виднее, - заключил он. - Ты только это... ты его вперёд себя не пускай.
Мы грузились восемь минут.
Ящики в кузов, щупы, лопаты, две кошки, моток шнура. Прохоров залез последним, прижимая свою тетрадь к груди обеими руками, - и я вдруг рассвирепел.
- Прохоров! Тетрадь оставь!
- Товарищ командир отделения...
- Оставь, я сказал! Отдай Матвею Кузьмичу на кухню, пусть в котёл спрячет!
- Дык она ж...
- Миша, - я взял его за плечо. - Ежели тебя сегодня зацепит, она с тобой пропадёт. А ежели она останется - по ней ещё десять лет работать будут.
Он побледнел, кивнул и побежал.