Страница 45 из 68
Вернулся через три минуты, уже без тетради, и всю дорогу сидел, вцепившись в борт, и глядел в одну точку.
Панкратов рядом обронил:
- Правильно.
- Что правильно?
- Что отобрал. Ему нынче не до бумажки будет.
***
Первый вызов пришёл в восемь.
Полуторка шла по разбитой полевой дороге, и я стоял в кузове, держась за кабину, и смотрел вперёд.
То, что я видел, не укладывалось в голове.
Слева, километрах в двух, горела деревня. Не дома - вся деревня, целиком, чёрным столбом до самого неба, и столб этот не рассеивался, а стоял.
Над нами, довольно низко, шли самолёты. Много. Шли на восток спокойно, строем, и я сперва подумал, что наши, а потом разглядел жёлтые концы плоскостей.
Впереди, за гребнем, било и било.
И по обочинам, навстречу нам, шли люди.
Немного - не толпа, не бегство. Шли по одному и по двое. Раненые, перевязанные чем попало. Один без гимнастёрки, в одной нижней рубахе, вёл под руку другого. Кто-то сидел у обочины и просто сидел, глядя себе под ноги.
Один боец шёл посередине дороги, прямо на нас, и нёс на руках второго - не тащил, а именно нёс, как носят детей. Полуторка притормозила, шофёр высунулся, что-то крикнул. Тот даже не поднял головы. Обошёл машину и пошёл дальше.
- Слышь! - заорал ему вслед Фрол, свесившись через борт. - Слышь, положи его в кузов, мы назад пойдём - заберём!
Боец не обернулся.
- Дык он же не дотащит! - Фрол повернулся к нам. - Тут до санбата шесть вёрст!
- Дотащит, - обронил Прокудин, не глядя.
- Дык шесть вёрст!
- Дотащит, - повторил печник. - Ты на руки его погляди, как он его держит. Такие доносят. А ежели не донесёт - так всё одно донесёт, только уж не в санбат.
Гриша смотрел на всё это, вцепившись в борт, и лицо у него было такое, что я подошёл и встал рядом.
- Гриша.
- А? Чего?
- Ты на них не смотри, слышишь.
- А куда смотреть?
- На меня смотри. Или под ноги. Мы сейчас работать будем, а работать надо на пустую голову.
Он кивнул.
Через минуту спросил:
- Петь, а наши-то держат? Ты ж видишь дальше меня, ты повыше стоишь.
- Держат.
Я тогда не знал, держат или нет. Я вообще ничего не знал - ни сколько немцев, ни где они, ни что будет к вечеру.
Знал только, что этому мальчишке надо ответить «держат».
Остановились у балки, за низким гребнем.
Дальше дороги не было - дальше была высота, а на высоте наш передний край, и от него до нас метров шестьсот открытого ската.
Из балки вылез майор - не наш, пехотный, чёрный от гари, с автоматом на груди и с рассечённым лбом, залепленным чем-то бурым.
- Сапёры?
- Сапёры, - отозвался Панкратов. - Отряд заграждения.
- Слава те господи, - выдохнул майор и вдруг схватил старшину за руку обеими своими. - Слава те господи, а то я уж думал, про меня забыли.
Он потащил его на гребень.
Мы полезли за ними - я, Хлыстов, Гурьев.
С гребня было видно.
Внизу и правее лежала неглубокая ложбина, а за ней - наш передний край. Вернее, то, что от него осталось: сплошная перепаханная полоса, где траншею было уже не разобрать.
А в ложбине стояли танки.
Стояли - не шли. Штук восемь или девять, и три из них горели, и от горящих тянуло чёрным, стелющимся по земле.
- Стоят? - переспросил Панкратов.
- На минах встали, - отозвался майор. - На ваших же полях, майских. Два подорвались, остальные боятся. Второй час чухаются, и я на них молюсь, чтоб чухались подольше.
- Так и хорошо!
- Хорошо, - согласился майор. - Только они себе ход нашли. Вон, гляди, левее.
Он показал.
Левее, где ложбина сужалась, шла тропа - старая межа, которую в мае, видимо, поленились заминировать, потому что она узкая и по ней танк вроде бы не пойдёт.
Танк по ней шёл.
Один. Медленно, ощупью, сваливаясь гусеницей в промоину и выбираясь обратно. За ним, метрах в трёхстах, ждали остальные.
- Пройдёт, - обронил майор. - Пройдёт и остальных проведёт. А у меня из противотанкового - два ружья и одна сорокапятка, и сорокапятку раздавили в шесть утра вместе с расчётом.
Панкратов смотрел на межу.
- Далеко, - обронил он.
- Четыреста метров, - отозвался майор. - По открытому.
- Простреливается?
- Насквозь. У них там пехота залегла, и пулемёт у них где-то справа, я его засечь не могу.
Старшина повернулся ко мне.
Он ничего не сказал. Просто повернулся и посмотрел, и я понял всё, что он хотел сказать, и он понял, что я понял.
- Ерофей Ильич. Тридцать штук хватит.
- Хватит двадцати.
- Тридцать. Двадцать под гусеницу и десять по бокам, чтоб не объехал.
- Кого возьмёшь?
Я оглянулся.
Отделение сидело у полуторки в редком кустарнике: Прокудин, ливенские, Тагир, Гриша, Прохоров без тетради. Все смотрели на меня.
Я очень хорошо помню эту секунду.
Помню, как подумал: сейчас я скажу три фамилии, и через час одной из них может не быть, и назову эти фамилии я, своим голосом, вслух, и никто другой.
В прошлой жизни я такого не делал ни разу. В прошлой жизни я ходил сам.
- Юсупов, - выговорил я. - Соловьёв. Прокудин.
Они встали.
Все трое - одновременно, без единого слова.
- Гаврилыч - старший над переноской. Тагир - тащишь два ящика. Гриша - со мной.
- А я? - подал голос Прохоров.
- Ты остаёшься.
- Товарищ командир отделения!..
- Прохоров.
- Я не трус! - выпалил он, и очки у него съехали набок. - Вы меня из-за очков не берёте, да? Я и в очках всё вижу, я стреляю хорошо, у меня в школе значок!
Ливенские отвернулись, чтоб не смотреть.
- Миша, - обронил я. - Ты остаёшься и запоминаешь всё, что увидишь. Каждую цифру. Сколько мы шли, за сколько поставили, где встал танк.
- Зачем?
- Затем, что вечером ты это запишешь. И через месяц кто-нибудь по твоей записи сделает так же и не помрёт.
Он замолчал.
Поправил очки.
- Понял, - выговорил он тихо. - Я запомню.
Тогда я думал, что оставляю его, потому что он в очках и слабый.
Я до сих пор не знаю, правда ли это было так.
***
Перед выходом Панкратов отвёл меня в сторону.
- Петя.
- Слушаю, Ерофей Ильич.
- Ты вот чего запомни, покамест не пошёл, - он говорил быстро, вполголоса, и это было на него не похоже. - Танк - он не человек. Он тебя не видит.
- Как не видит?
- А так. Механик глядит в щель, у него обзор - вот такой, - старшина показал двумя ладонями. - Он дорогу видит, а тебя в траве не видит, покамест ты не встал. Ты, ежели лежишь, - ты для него кочка.
- А командир?