Страница 15 из 68
Глава 5
Перо цеплялось за бумагу и брызгало.
Я вывел «Я, красноармеец Ковалёв» - и остановился, потому что буквы вышли не те.
Крупные, ломаные, с наклоном не в ту сторону. Так пишет человек, который последние пятнадцать лет тыкал в клавиатуру двумя пальцами, а от руки заполнял разве что графу «подпись» да поздравительную открытку матери на Восьмое марта.
Петька Ковалёв, семь классов елецкой школы, писал бы совсем иначе. Мельче, с нажимом на волосяных, с завитушками, которым учили по прописям, где на каждой странице сверху шёл образец, а снизу ты должен был двадцать раз повторить.
Я посмотрел на своё «Я, красноармеец» и подумал, что ежели Крутов сравнит это с елецким заявлением, то у нас с ним получится долгий и интересный разговор.
А потом посмотрел на свои пальцы.
Три ногтя на правой были сорваны до мяса и уже начали чернеть по краям. Указательный распух так, что не сгибался в последнем суставе, и от него по кисти шло что-то горячее.
И я почувствовал то, что в приличном обществе назвали бы облегчением, а по-простому - то самое, что чувствует школьник, у которого ко дню контрольной поднялась температура.
- Товарищ старший лейтенант.
Крутов стоял у окна не оборачиваясь.
- Пиши.
- Не могу.
Вот теперь он обернулся.
Я молча поднял руку и повернул ладонью к свету.
Он подошёл, взял меня за запястье - без всякой резкости, аккуратно, тремя пальцами, как берёт фельдшер, - повернул к лампе и осмотрел. Потрогал распухший сустав.
Я дёрнулся, и дёрнулся, надо сказать, вполне искренне.
- Земля?
- Земля.
- Промывал?
- Некогда было.
- Некогда, - повторил Крутов и отпустил руку. - Всем некогда. У нас тут в мае один боец три дня ходил с занозой и говорил, что некогда. Ему потом два пальца отняли, и стало сразу очень когда, и он с тех сидит в писарях и всем эту историю рассказывает, и правильно делает.
Он вернулся к столу, сел и взял мой лист. Долго разглядывал четыре слова, поворачивая бумагу так и этак, будто искал водяные знаки.
- Криво, - резюмировал он.
- Так точно.
- Совсем криво, Ковалёв. Я, знаешь, за войну много всякого почерка перевидал, но такого не встречал. У тебя буквы как забор после обстрела.
- Пальцы не держат, товарищ старший лейтенант.
Он положил лист, разгладил ладонью и посмотрел на меня.
И я понял про старшего лейтенанта Крутова одну важную вещь, которая мне потом много раз помогала и ровно столько же раз мешала.
Он не поверил.
Совершенно точно не поверил. Это было видно по глазам. И при этом не собирался на этом настаивать. Просто взял этот факт, повертел и положил куда-то себе внутрь. На полочку, к другим таким же.
- Ладно, - он придвинул чистый лист к себе. - Рассказывай устно, я запишу. Только уговор: я пишу, что слышу. Ежели я чего не так понял - поправляй сразу, не жди, пока допишу до конца.
Он писал минут сорок.
Быстро, ровным мелким почерком, переспрашивая только по существу: где стоял, куда шёл, сколько прошёл, что нашёл, как обозначал, кто где находился и что говорил.
Когда я дошёл до бинта и обмотки, он остановил перо на полуслове.
- Повтори-ка.
- Резал на полоски и вязал на траву. Через два-три метра.
- Зачем?
- Чтобы вернуться по своему следу. И чтобы кто-нибудь прошёл после меня, ежели меня там положат.
Крутов положил ручку.
Аккуратно, вдоль края.
- То есть ты, - проговорил он медленно, - пока полз к раненому по чужому минному полю, в темноте, - думал не о том, как самому оттуда выбраться, а о том, кто пойдёт после тебя.
Я пожал плечами.
- Так положено.
- Кем положено?
Молчание вышло долгим. В окно было слышно, как во дворе кто-то отчитывает ездового за нечищеную лошадь и как ездовой в ответ рассказывает, что лошадь у него не какая-нибудь, а с сорок первого года.
- Не знаю, товарищ старший лейтенант, - выговорил я наконец. - Просто положено, и всё.
Он посмотрел на меня ещё секунды три, вздохнул, дописал строку и придвинул лист.
- Подпись поставить сможешь? Или пальцы тоже не держат?
- Смогу.
Я расписался.
Коряво, кривой закорючкой. И, честно говоря, понятия не имел, похожа ли она хоть отдалённо на ту, что лежала у него в папке под тесёмками, - а спросить было решительно невозможно.
Крутов посмотрел на закорючку.
И ничего не сказал.
- Иди, - обронил он вместо этого. - В санчасть зайди. Скажешь - я направил, пусть посмотрят как следует и не отпускают, покамест не обработают.
- Есть.
Я был уже у двери, когда он окликнул:
- Ковалёв.
- Я.
- Ты в санчасть зайди обязательно. Не для галочки и не потому, что я велел.
Он снова смотрел в свои бумаги.
- От столбняка люди помирают глупее, чем от мины, - прибавил он. - А ты, судя по всему, батальону ещё пригодишься.
***
Санчасть помещалась в погребе - том самом, что при хате Дарьи Егоровны, с земляными ступеньками и дощатой дверью на кожаных петлях.
Женя сидела на ящике и перебирала бинты - стираные, серые, скатанные в неровные рулончики.
Увидела меня, кивнула на табурет, взяла руку, посмотрела на палец и произнесла одно слово, которое девушкам говорить не полагается, а санинструкторам, судя по всему, полагается вполне.
- Сам виноват, - прибавила она уже нормально. - Двое суток ходил, да? Ты вообще соображаешь, что у тебя тут делается?
- Соображаю.
- Ни капли ты не соображаешь, а то бы пришёл сразу. У тебя тут уже дёргает, я по лицу вижу. - Она полезла в сумку и стала выкладывать на чистую тряпицу пузырьки. - Терпи. Больно будет. Очень.
Она не соврала.
Я сидел молча, стиснув зубы, потому что орать при девушке девятнадцатилетнему Петьке Ковалёву было стыдно, а тридцатичетырёхлетнему Сергею Тихонову - тем более.
Хотя, если по совести, орать хотелось обоим, и я не уверен, кому больше.
- Терпишь, - заметила она через некоторое время.
- Терплю.
- Кондратенко не терпел. Он у меня всю дорогу до медсанбата голосил как оглашенный, а на подводе ещё и санитаров матом крыл, и меня заодно. Хороший, кстати, мужик, я на него не в обиде.
- Он живой?
- Живой. Отправили дальше, в тыл, в Елец. Без ноги, зато живой, - она затянула узел и обрезала концы. - Он про тебя спрашивал.
- И что?
- Ничего. Спрашивал, как звать того, кто пришёл. Я сказала: Ковалёв Петька, сапёр, тощий такой, вредный и командовать любит.
- Спасибо.