Крот Курской дуги

- Не за что, я правду говорю, - она стала укладывать пузырьки обратно. - Он просил передать. Дословно так: скажи ему, что я долг не забуду и что ежели он в Елец попадёт, то пусть спросит Кондратенко, их там всякий знает.

- Хорошо, - кивнул я в ответ.

- Передала, - девушка кивнула ответ, будто бы отчитываясь перед кем-то.

Она защёлкнула сумку и вдруг посмотрела на меня прямо.

- Ковалёв, а ты чего вообще полез?

- Человек кричал.

- Он у нас в мае двое суток кричал, - произнесла Женя. - Двое суток, вон там, за той рощей. И никто не полез, и я не полезла, потому что мне сказали - нельзя, и это была правда, нельзя было. Я его до сих во сне слышу.

Она поднялась и закинула сумку на плечо.

- Так что я не про то спрашиваю, почему ты человека спасал. Я спрашиваю, почему ты его спас, а не лёг рядом. Потому что все, кто до тебя лазил, ложились.

- Я медленно шёл.

- Медленно, - повторила она. - Ну-ну, - добавила Женя и ушла, стукнув дверью.

***

Панкратов нашёл меня вечером, за кухней, где я домывал последний котёл.

Пришёл, сел рядом на перевёрнутый ящик, достал кисет и стал сворачивать самокрутку - медленно, обстоятельно, как делают люди, которым надо чем-то занять руки перед трудным разговором.

Я мыл.

- Я тебя видел, - старшина смерил меня изучающим взглядом.

- Когда?

- Всю ночь.

Он лизнул край бумажки и прижал.

- Я, Ковалёв, с той минуты, как ты щуп взял, с места не сходил. Стоял в кустах и глядел. Курить хотел до смерти - и то не курил, потому что огонёк.

Он прикурил, прикрывая ладонью.

- А как светать начало, я твою дорожку разглядел всю. От первого метра до последнего. Тряпочки твои белые.

Он затянулся и выпустил дым в сторону.

- Ты на восьмом метре камень выкинул. Я видал, куда положил. Справа от полосы, ровнёхонько, будто по линеечке.

- Так надо.

- Знаю, что надо. - Он повернул ко мне голову. - Я это знаю. Я, парень, на Днепрострое семь лет отработал, я там скалу рвал, когда тебя ещё на свете не было. Я и на финской побывал, и в сорок первом под Черниговом мосты валил, отходя, и не по одному. Мне про камень справа рассказывать не надо.

Он помолчал.

- Я - знаю. А ты откуда?

Вот и всё. Второй раз за один день.

Я поставил котёл, вытер руки о фартук и сел на землю, привалившись спиной к тележному колесу.

И решил.

Есть такая штука, которую я понял ещё в первой жизни: соврать полностью нельзя, сказать всю правду тоже нельзя, а вот сказать правду не всю - можно, и работает это лучше всего. Потому что люди верят не фактам. Люди верят интонации.

- Меня контузило, Ерофей Ильич.

- Это я слыхал.

- Не так контузило, как думают. Я, когда очнулся, себя не помнил. Совсем. Ни имени, ни матери, ни деревни.

- И сейчас не помнишь?

- Кусками. Вспышками. То Нюрка приснится, то дорога какая-то с ветлами, а к чему она - не пойму.

Панкратов курил и смотрел в темнеющее небо.

- А про щуп, значит, вспомнил, - произнес старшина.

- Про щуп вспомнил.

- Ты до армии кем был?

- Не помню.

- Ага, - протянул старшина. - Ага-а.

Он посидел, покатал самокрутку в пальцах.

- Складно врёшь, - заметил он спокойно, без всякой злости. - Ты вот что учти на будущее, тебе пригодится: складно врать тут никому не надо. Тут не любят складного. Тут любят, когда простенько и коряво, потому что коряво - это правда, а складно - это когда человек дома готовился.

- Я не...

- Погоди.

Он поднял руку.

- Мне, Ковалёв, всё равно. Ты понимаешь? Мне вот совсем всё равно. Мне пятьдесят второй год пошёл, у меня двое под Смоленском лежат в сорок первом, старший и средний. Я тут не выясняю, кто у нас кто и откуда взялся. У меня одна забота: чтоб у меня в отделении к сентябрю живые были. Хоть немножко.

Он бросил окурок и придавил каблуком.

- А ты ходить умеешь. Я таких за всю жизнь двоих видал.

- И где они?

- А нету, - отозвался Панкратов. - Оба померли. Но не от того, ты не думай. Один под лебёдку попал в тридцать шестом, а второй в финскую от воспаления, сгорел за неделю.

Он поднялся, кряхтя.

- Завтра к Гурьеву не пойдёшь. Пойдёшь ко мне.

- Кем?

- Щуповым. Только сперва я тебя матчасти поучу. А то ты, я гляжу, поле читать умеешь, а чего в нём лежит - не знаешь ни бельмеса. Оно ж как в грамоте: читать научился, а буквы не выучил.

***

Учил он два дня.

Учил так, как учат хорошие мастера, - то есть почти без слов и совершенно безжалостно.

Мы сидели в овражке за деревней, где у него был натаскан целый ящик учебного барахла: пустые деревянные коробки, ржавые корпуса без начинки, обрезки проволоки, битые взрыватели, которые он собирал по полям и держал при себе, как иные держат марки.

Он выкладывал передо мной предмет, давал ровно минуту посмотреть и накрывал тряпкой.

- Что было?

- Коробка. Наша. Дощатая, с чекой сбоку.

- Как звать?

- Не знаю.

- Пэ-эм-дэ шестая. Запомнил?

- Запомнил.

- Врёшь. Через час забудешь и будешь мне «коробочка, коробочка». - Он тасовал предметы, как карты. - Ещё раз.

И так - часами, на жаре, под гудение слепней.

К середине первого дня я обнаружил в себе то, о чём в приличной книге не пишут, а сказать надо.

Тело хотело есть.

Не «неплохо бы перекусить», а именно хотело - жадно, непрерывно, с той животной настойчивостью, какой я не знал уже лет пятнадцать. Оно думало о еде поверх всего, что я в него закладывал. Панкратов накрывает тряпкой железку, а я вместо железки вижу пшёнку с салом и прикидываю, дадут ли добавки.

И уж очень хотелось. До ломоты в челюстях.

Я в той жизни к сладкому был равнодушен, а тут поймал себя на том, что помню, у кого в отделении оставался сахар, и что я про этот сахар думаю уже второй час.

А еще тело само по себе засыпало.

В любом положении и без всякого предупреждения. Сидишь на корточках, глядишь на ржавый корпус, соображаешь - и провалился. Панкратов первый раз меня растолкал, второй раз плеснул в лицо из фляжки, а на третий сказал только:

- Э-эх, вьюноша.

И вот от этого «вьюноши» мне стало не обидно, а как-то нехорошо-смешно.

Потому что я на четырнадцать лет старше того, кто это говорит... нет, погодите. Он пятьдесят второго года, значит, старше. Я стал считать и понял, что арифметика у меня теперь двойная и что в любом разговоре мне надо помнить два своих возраста, и оба одинаково правдивые.

- Ерофей Ильич.

- Ну?

- А сколько мне лет?

Панкратов даже тряпку опустил.

- Ты и это забыл?

- Проверяю.