Страница 8 из 51
Белая. Беззвучная. Такая яркая, что больно даже во сне. Она зажмуривается — и чувствует, как тело сжимается, становится меньше, легче, холоднее. Капсула. Она внутри капсулы. Свет пульсирует серебристо-золотым. Вибрация исчезает. Крики гаснут. Остаётся только голос — уже не в стенах, а где-то снаружи, всё тише, тише...
— Я найду тебя. Слышишь? Я найду...
Тишина.
Она снова висела в черноте. Но теперь чернота не дышала. Она была мёртвой. Пустой. И в этой пустоте кто-то был.
Она не видела его — у него не было тела. Но чувствовала. Как чувствуют взгляд в спину. Как чувствуют, что в комнате кто-то есть, даже не оборачиваясь. Присутствие было огромным, но разбитым. Осколки чего-то бывшего целым. Они двигались, сталкивались, терлись друг о друга, и каждый их стык рождал звук — тонкий, почти на грани слышимости.
— Ты... слышишь?..
Голос был тот же — с хрипотцой, — но теперь он звучал иначе. Как будто говоривший разучился говорить и вспоминал заново. Как будто каждое слово давалось усилием, на которое уходили все силы. В нём была радость — безумная, недоверчивая, — и боль. Столько боли, что Юнона почувствовала её физически: холодом в груди, тяжестью в животе.
— Ты... жива. Жива. Я... я ждал. Я не... — он запнулся. По черноте прошла рябь, как по воде от брошенного камня. — Прости. Прости меня. Прости...
Она хотела спросить — за что? — но не могла. Во сне она была только слушателем. Только свидетелем.
— Я не уберёг. Всех. Всех, кроме... — он осёкся. — Ты. Ты одна. Я не смог. Я...
Радость и боль смешивались в его голосе, как масло и вода — не соединяясь, существуя одновременно. Он радовался ей. Он мучился ею. Он твердил одно и то же, захлёбываясь, будто боялся, что связь оборвётся раньше, чем он успеет сказать главное.
— Слушай. Слушай меня. Ты не... ты не просто выжившая. Ты — ключ. Ты должна... Я покажу тебе. Я вспомню. Я...
Чернота пошла трещинами. Его голос рассыпался на фрагменты, как стекло под ударом.
— ...имя... твоё имя... ты...
Она подалась вперёд — бесплотная, без тела. Потянулась к нему. Но трещины расширялись, и сквозь них уже пробивался свет — резкий, белый, тот самый, который требовал проснись.
— ...я Аид... я... найду... снова...
Юнона открыла глаза.
Светильник у кровати горел ровным янтарным огнём. За окном было темно — не сумерки, а глубокая ночь. Драконы, если и возвращались к вечеру, уже спали. Поместье молчало.
Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Сон уходил, как вода сквозь пальцы, — утекал, оставляя только смутные образы. Коридор. Звёзды. Голос. Крики. Вспышка. И ещё один голос — разбитый, умоляющий.
Она не помнила его слов. Но помнила звук. Помнила боль.
Она села. Провела ладонью по лицу. Мокрая. Отчего — она не знала. Может, от слёз. Может, от пота. Может, от того, что во сне она попыталась крикнуть и не смогла.
Имя. Он сказал имя.
Какое? Она не помнила. Но что-то в ней — не память, глубже — знало, что теперь она не одна. Не потому, что в поместье были люди. А потому, что где-то там, в сети ядер, в пространстве, которое она не могла ощутить, кто-то ждал её триста тысяч лет. И только что впервые смог достучаться.
Она опустила ноги на пол. Встала. Подошла к окну. В темноте серебрились стволы деревьев. Где-то далеко, на границе слышимости, кажется, запела ночная птица. Или не птица. Или ей просто хотелось, чтобы что-то живое подало голос.
Она стояла и смотрела в ночь, пока сердце не успокоилось. А потом — сама не зная зачем — коснулась браслета на запястье. Он был тёплым. Чуть теплее, чем должен быть.
— Аид, — произнесла она тихо, пробуя слово на вкус.
Браслет не ответил. Но тепло не ушло.
Когда она снова легла, засыпать было страшно. Не потому, что она боялась кошмаров, а потому, что боялась забыть. Забыть голос. Забыть, что её кто-то ждал. Забыть, что она не просто выжившая.
Она закрыла глаза и повторила про себя: Аид.
Сон пришёл не сразу. Но когда пришёл — был пустым и спокойным. Без коридоров. Без звёзд. Без голосов. Просто сон. Первый настоящий сон в новом мире.