Страница 27 из 51
— Подожди. Это не всё. Её душа не подключается к ядру. Мы это уже знаем. Но миротворцы проверили души остальных колонистов — и знаешь что? На всех есть следы внешнего воздействия. Триста тысяч лет. Кто-то или что-то влияло на их сознание. Меняло мотивацию. Стирало память. Внушало. Все миллионы колонистов — под воздействием. Кроме неё.
— Потому что она не была подключена к ядру, — медленно произнёс Юпитер.
— Именно. Она единственная, чью душу не затронули. Единственная, кто сохранил себя в оригинале. И одновременно — единственная, кого как будто специально стёрли из баз данных. Это не может быть совпадением. — Меркурий помолчал. — Мы думаем, что она — не просто выжившая. Возможно, она была частью какого-то эксперимента. Или проекта. Или чего-то, что колонисты скрывали даже друг от друга. Биологически она — настоящий колонист. Оригинал. Но данных слишком мало. Мы даже не знаем, кто именно её создал или спрятал.
— Ты говоришь «создал», — голос Юпитера дрогнул. — Как вещь.
— Я говорю «создал», потому что у нас нет другого слова. — Меркурий смотрел на брата, и в его глазах была не враждебность, а усталость. — Я не обвиняю её. Я не говорю, что она враг или угроза. Но факты таковы: она — загадка. И те, кто хотел её спрятать, возможно, всё ещё где-то там. Возможно, именно они влияли на остальных колонистов. Возможно, они до сих пор здесь.
Юпитер встал. Подошёл к переборке и прижался к ней лбом. Металл был холодным. Это помогало.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросил он глухо. — Ты говоришь, что женщина, которую я... — он осёкся.
— Да. — Меркурий поднялся и встал рядом. — Я понимаю. Я знаю, что ты чувствуешь. Мать пишет мне каждый день.
В каюте стало тихо. Слово, которое ещё никто не произносил вслух, повисло в воздухе. Юпитер не подтвердил его, но и не опроверг.
— Я не прошу тебя что-то решать, — продолжил Меркурий тише. — Я не прошу тебя отказываться от неё или перестать ей доверять. Я просто прошу тебя помнить. Она не помнит своего прошлого. Но в этом прошлом может быть правда, которая изменит всё. Когда ты будешь готов сказать ей — скажи. Но будь осторожен. Не потому, что она опасна. А потому, что кто-то другой может быть опасен для неё.
Юпитер оторвался от переборки и повернулся. Их глаза встретились.
— Ты говоришь так, будто уже знаешь, что она — не враг.
— Я знаю, что ты ей веришь. — Меркурий положил ладонь на плечо брата. — Для меня этого достаточно. Пока.
Юпитер выдохнул. Медленно, словно сбрасывая груз.
— Я не скажу ей сейчас. Она только начала жить. Она впервые чувствует себя дома. Если я сейчас вывалю на неё всё это...
— Понимаю. — Меркурий кивнул. — Но не тяни слишком долго. Правда, даже трудная, лучше неизвестности. Я знаю это по себе.
Они помолчали. Потом Юпитер спросил:
— Как Бронза?
— Ждёт. — Меркурий улыбнулся краешком губ. — Говорит, что Сатурн требует дракона и что мне пора возвращаться.
— Тогда возвращайся. — Юпитер пожал плечо брата в ответ. — И спасибо. Что сказал прямо.
— Я Валькор. Мы не умеем иначе.
Юпитер вышел из каюты. В коридоре, у ангара, мотыльки висели на балках — те, что вернулись, — и техники в скафандрах обрабатывали их раны. Он остановился, глядя на них. Живые. Полуразумные. Готовые умирать и возвращаться. Он думал о том, что сказал Меркурий: «Мы не справляемся». Он думал о колонистах, которые ушли. О миллионах специалистов, которые могли бы вести переговоры, но вместо этого оставили галактику истекать кровью.
Он думал о Юноне. О том, как она смеялась сегодня утром. О том, как дракон прижался к её ладони. О том, как она сказала: «Доброе утро».
Эксперимент. Чей-то проект. Что-то, что колонисты нашли или создали, а потом спрятали так глубоко, что даже собственная база ДНК её не помнила.
Он сжал кулаки.
Это ничего не меняло. Ничего.
Он поднялся к порталу. Ему нужно было домой — туда, где она ждала.
Стандартный Модуль висел над Элирией — огромный, геометричный, чужеродный. Он не был похож ни на имперские дредноуты, ни на живые корабли эльфов, ни на био-механических мотыльков Валькоров. Он был другим — функциональным до аскетизма, серебристо-серым, с ровными рядами огней, уходящих в темноту. В его пропорциях не было ни красоты, ни угрозы — только эффективность. Так строят те, кто давно перерос внешние жесты и ценит лишь суть.
Марс Валькор стоял у панорамного экрана в переговорной на верхнем уровне и смотрел, как Элирия медленно вращается внизу. Зелёная, живая, родная. Где-то там, в поместье у реки, Мира накрывала ужин, Сатурн рассуждал о драконах, а Юпитер — держал за руку свою судьбу.
Марс не видел сына уже несколько недель. Но Меркурий держал его в курсе — короткими, сухими докладами. «Юпитер был на „Преданном“. Видел слияние. Задавал правильные вопросы». И позже: «Я рассказал ему о девушке. Он не сломался. Он влюблён. Это меняет дело».
Марс тогда перечитал сообщение дважды. Влюблён. Хорошо это или плохо сейчас — он не знал. Но знал другое: Валькоры всегда чувствовали сильно и сразу. Это была их сила и их проклятие.
— Они прибывают, — произнёс Сайлас Кир, не оборачиваясь от тактической консоли.
Марс оторвался от экрана. Сайлас стоял у голограммы, где отображался стыковочный узел. Его лицо, как всегда, было спокойным, но Марс слишком хорошо знал его, чтобы не заметить: командир миротворцев напряжён. Не встревожен — собран. Так бывает перед боем. Или перед разговором, который может изменить всё.
— Один корабль? — уточнил Марс.
— Один. Малый курьер. На борту — советник и двое помощников. Никакой охраны.
Марс хмыкнул. Сайлас всегда рассматривал любой жест как потенциальную тактику. Это было полезно в бою и утомительно в мирной жизни. Но сейчас, после нескольких лет работы с ОЧ, Марс понимал: Сайлас прав. В Объединённом Человечестве не делали ничего просто так. Даже отсутствие охраны было сообщением.
Курьер пристыковался бесшумно. Переходной шлюз сработал мягко, без обычных для имперских кораблей лязга и шипения. Дверь в переговорную открылась, и на пороге появился человек.