Страница 26 из 51
Глава 7. Неизвестность
Бой начался без предупреждения.
Один миг — звёзды висели в черноте, спокойные и равнодушные. В следующий — пространство разорвалось огнём. Чужие корабли выходили из прыжка один за другим: угловатые, тёмные. Их было много — три эскадры, не меньше. Пираты или остатки какой-то неизвестной расы, неважно. Сегодня они были врагом, сегодня и станут пылью.
Юпитер стоял на галерее мостика «Преданного» и смотрел сквозь прозрачную стену. Он видел всё — и одновременно не видел ничего, потому что настоящий бой происходил не снаружи. Он происходил внутри его брата.
Меркурий сидел в кресле пилота в командной рубке, закрыв глаза. Его ладони лежали на консолях, и корабль дышал в такт его дыханию. Ядро авианосца — пульсировало в такт сердцу. Юпитер видел, как серебристо-золотые прожилки на переборках то разгораются, то гаснут, сам корабль был живым существом, а Меркурий — его душой.
Мотыльки ушли в атаку.
И Юпитер вдруг понял: это не корабли. Не истребители, управляемые пилотами. Это части тела. Каждый мотылёк был пальцем на руке, глазом на кончике щупальца, нервным окончанием, протянувшимся в пустоту. Меркурий не отдавал приказов — он просто двигался. И мотыльки двигались вместе с ним.
Первая волна — лёгкие, серебристые — прошла сквозь вражеский строй, как вода сквозь пальцы. Они не стреляли. Они смотрели. Каждый мотылёк фиксировал позиции врага, плотность щитов, траектории торпед. Меркурий впитывал эту информацию всей кожей. Юпитер видел, как дёргается его кадык, как бегают глаза под закрытыми веками — брат читал бой, как слепой читает шрифт.
— Вторая волна, — произнёс Меркурий. Голос был чужим, глубоким, словно говорил не человек, а сам корабль.
Тяжёлые мотыльки ударили с фланга. Их импульсные излучатели полыхнули серебром. Вражеские щиты лопались, как мыльные пузыри. Три чужих истребителя вспыхнули и погасли. Четыре. Семь. Мотыльки не стреляли наугад — каждый выстрел был точен, потому что Меркурий уже знал слабые места врага. Он чувствовал их так же, как чувствовал бы трещину в собственной броне.
— Третья волна, добить.
Тяжёлые мотыльки с утолщённой хитиновой бронёй прошли сквозь остатки вражеского строя. Они не стреляли — они рвали. Хитиновые шипы вспарывали обшивку, клешни смыкались на вражеских крыльях. Юпитер видел, как один мотылёк сцепился с чужим истребителем и разорвал его надвое — без ярости, без злобы, просто как мышца сокращается по команде мозга.
Меркурий был роем. Каждый мотылёк был им. Он чувствовал боль, когда один из них получил попадание в крыло, — и на его собственном плече, под бронёй, проступил синяк. Он чувствовал триумф, когда флагман врага разлетелся на куски, — и на его губах мелькнула тень улыбки. Он был везде и одновременно здесь, в рубке, живой и смертный, бог и человек в одном теле.
Юпитер смотрел и не мог отвести взгляд. Он знал, что когда-нибудь ему придётся сделать то же самое. «Симбиоз» ждал его. Ядро авианосца уже было настроено под его сигнатуру. Но сейчас, глядя на брата, он думал не о гордости и не о страхе. Он думал о том, что слияние с кораблём — это не власть. Это отказ от себя. Это согласие умирать каждой клеткой своего тела каждую секунду боя — и возрождаться, только чтобы умереть снова.
Враг отступал. Жалкие остатки — не больше десятка истребителей — разворачивались и уходили в прыжок. Мотыльки не преследовали. Меркурий открыл глаза, и корабль снова стал кораблём — мёртвым металлом и живой плотью, но уже не телом брата. Юпитер выдохнул. Он и не заметил, что задержал дыхание.
Они сидели в каюте Меркурия — почти спартанской, с койкой, столом и старой голографией Бронзы с младенцем на руках. Меркурий стянул броню, бросил на консоль и потёр переносицу. Шея под воротником комбинезона была влажной от пота.
— Ты в порядке? — спросил Юпитер.
— Через час пройдёт. Регенерация. — Меркурий пожал плечами. — Слияние оставляет следы. Привыкнешь.
Юпитер не ответил. Он не был уверен, что хочет к такому привыкать.
Меркурий развернул голограмму — тактическую карту галактики. На ней пульсировали десятки алых точек: конфликты, прорывы, зоны нестабильности. Половина галактики мигала тревожным янтарным.
— Смотри, — сказал он. — За последние два месяца мы подавили восстание в секторе Веги, остановили вторжение на сектор Пегас и выжгли три пиратских гнезда. Это только наше направление. У Марса — ещё хуже. У Венеры — не лучше. Миротворцы помогают, но их слишком мало. А колонисты, те кто должны были помогать, бегут от сюда, как от чумы.
— Ты говорил, они имеют право, — заметил Юпитер.
— Имеют. — Меркурий потёр лицо. — Но это не отменяет того, что без них мы не справляемся. Понимаешь? Восемдесят миллионов опытных, образованных людей. Инженеры, врачи, учителя, дипломаты. Они могли бы вести переговоры, строить инфраструктуру, налаживать контакты с новыми расами. Вместо этого мы затыкаем дыры силой. Просто потому, что на переговоры нет времени. Когда у тебя в секторе бунт, а единственный свободный корабль — авианосец, ты посылаешь авианосец. И люди гибнут. И мы гибнем. А могли бы говорить.
Он замолчал. Юпитер смотрел на карту, и в голове его постепенно складывалась картина: галактика, истекающая кровью, и горстка Валькоров, пытающихся заткнуть пальцами сотни дыр.
— Ты поэтому меня позвал? — спросил он. — Чтобы я понял масштаб?
— Не только. — Меркурий развернул второй слой голограммы. Генетические профили, строчки кода, имена. — Я получил данные от миротворцев. Полную выгрузку по колонистам. Восстановленные души, архивы, всё. И там есть странность, касающаяся Юноны.
Юпитер напрягся.
— Какая?
— Её нет в базе ДНК. — Меркурий смотрел прямо на брата. — Вообще. У колонистов был протокол: каждый ребёнок, рождённый в полёте, немедленно вносился в генетический реестр. В базе множество записей. Но Юноны среди них нет. При этом есть видеозаписи, где она присутствует. Есть дневники, где её упоминают. Есть расписание дежурств — «Юнона, палуба С-14». Она была с ними. Она жила среди них. Но её ДНК не сканировали ни разу. Как будто её намеренно не вносили в базу. Как будто её прятали.
Юпитер почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он хотел возразить, но Меркурий поднял руку: