Возвратившиеся со звезд

— Нет. — Юпитер подошёл к ближайшему истребителю и положил ладонь на его броню. Та чуть потеплела под его рукой, пульсация усилилась. — Они полуразумны. Мы называем их «мотыльками». Каждый чувствует пилота. Каждый знает своё место в рое. Они не управляются — с ними взаимодействуют.

Юнона подошла ближе. Протянула руку — нерешительно. Истребитель качнулся на балке и сам подался вперёд, подставляя бок под её ладонь. Хитин был тёплым и гладким. Она почувствовала пульс — не механический, а живой. Медленный, как у спящего зверя.

— Они... разумны настолько, чтобы бояться?

Вопрос вырвался сам собой. Юпитер посмотрел на неё — и она увидела, что он ждал этого вопроса.

— Да, — сказал он. — Они чувствуют. Не как мы, но чувствуют. Боль почти не испытывают. Страх отсутствует. Привязанность. Они знают, когда пилоту плохо. Они тоскуют, если пилот не возвращается.

— Тогда как вы можете посылать их в бой? — Она отдёрнула руку. — Это ведь... они же умирают. По-настоящему.

— Да.

Он произнёс это коротко и спокойно. И продолжил, глядя ей прямо в глаза:

— Но благодаря ядру авианосца их души возвращаются. Каждый мотылёк, погибший в бою, возрождается. Его сознание, его опыт, его связь с пилотом — всё сохраняется. А корабль растит ему новое тело. Вот здесь. — Он обвёл рукой стартовый отсек. — В этих балках. Проходит несколько недель — и он снова в строю. Не клон. Не копия. Он сам.

Она молчала. Он дал ей время.

— Раньше в ОЧ такого не знали, — продолжил он. — Био-технологий почти не было — люди целиком полагаются на метал, простые живые структуры эльфов это изменили. Ничего подобного до недавних пор не существовало. Но ядро колонистов, сделало что-то с эльфами. Изменило их самих. Затем натолкнуло на прорыв. Ядро повело себя так, как никогда раньше. — Он помолчал. — Миротворцы подтвердили: они не видели ничего подобного за всю историю ОЧ. Их ядра никогда не делали такого. А наше — сделало. Это нестандартно, но ОЧ решили использовать это.

— Значит, это... чудо, — прошептала она.

— Чудо. Или что-то, чего мы пока не понимаем. — Он снова посмотрел на мотыльков. — Но да, ОЧ сейчас обкатывает эти технологии. «Симбиоз» — один из первых. Если всё получится, такие корабли начнут строить в других галактиках. Это может изменить всё.

Она снова коснулась истребителя. Тот тихо загудел — низко, почти на грани слышимости. Как кот, которого гладят.

— Ты говоришь о них так спокойно. Как будто они — оружие.

— Они — оружие. Но они также живые. И я... — он запнулся, — я не хочу, чтобы они умирали. Даже зная, что вернутся.

Смотровая палуба «Симбиоза» была круглой, с прозрачным куполом, за которым во все стороны разбегались звёзды. Элирия висела слева — огромная, зелёная, подёрнутая дымкой облаков. Они стояли у поручня, и Юпитер показывал ей сектора: там — доки, там — тренировочная зона, там — ангары для драконов. Она слушала, но смотрела не на корабль, а на него. На то, как он говорит — увлечённо, быстро, с гордостью, но и с чем-то ещё. С тенью.

— Ты любишь этот корабль, — сказала она, когда он замолчал.

— Да.

— Но ты не хочешь на нём воевать.

Он замер. Медленно повернулся к ней.

— Почему ты так решила?

— Потому что ты говоришь о мотыльках как о живых. Потому что ты не хочешь, чтобы они умирали. Потому что ты сказал «даже зная, что вернутся» — и в твоём голосе было что-то, чего не бывает у тех, кто хочет воевать.

Он долго молчал. Потом отошёл к поручню и опёрся на него обеими руками, глядя на звёзды.

— Мой брат Меркурий — он... он настоящий Валькор. Он ведёт армады, он сражается, отец умирал и воскресал. Марс — легенда. Венера — буря. Они воины. Все. Даже моя мать, Мира, — она не держит оружия, но она держит дом, и это тоже битва. А я...

— А ты?

— Я не хочу воевать всю жизнь. Умирать, воскресать, снова умирать. Терять тех, кто рядом. Посылать мотыльков в бой. Это не мой путь. — Он говорил тихо, но твёрдо. — Я знаю, что мой долг — быть тем, кто я есть. Валькор. Один из тех кто решает. Я не отказываюсь от этого. Но я не хочу, чтобы вся моя жизнь была войной. Я хочу строить. Исследовать. Понимать. Может быть, поэтому я хочу выбрать историю Первой Волны как специализацию.

Он замолчал. Юнона подошла и встала рядом, положив ладони на холодный металл поручня.

— Ты не обязан быть как они, — сказала она. — Ты имеешь право на свой путь.

— Я знаю. Но это не всегда легко объяснить семье, которая веками сражается.

— Ты только что объяснил мне. Объяснишь и им.

Он повернул голову и посмотрел на неё. В звёздном свете её лицо было спокойным. Она не судила. Не уговаривала. Просто принимала.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что слушаешь. За то, что не говоришь «ты должен».

— Я триста тысяч лет спала в ожидании, — ответила она. — Теперь я никому ничего не должна. И ты тоже.

Он кивнул. Они стояли у панорамного окна, глядя на звёзды, и молчание между ними было не пустым, а полным — как пространство между двумя близкими людьми, которым не нужно заполнять его словами. Где-то в ангаре тихо гудели мотыльки. Где-то далеко, в другой части галактики, Марс, Венера и Меркурий вели в бой свои армады. Где-то в глубине сети ядер Аид повторял её имя, пытаясь достучаться.

А здесь, на смотровой палубе «Симбиоза», двое стояли плечом к плечу. И каждый думал о том, что путь, который они выберут, будет их собственным. Не навязанным, не унаследованным. Своим.

— Знаешь, — сказал он тихо, — когда я говорил, что хочу строить, а не разрушать, я думал... Может быть, это и есть причина, почему ядро выбрало меня шесть лет назад. Мальчика, который не хотел войны. Который просто хотел, чтобы семья вернулась.

— Может быть, — отозвалась она. — Может быть, ядро знало, что для нового мира нужен не только воин, но и строитель.

Он посмотрел на неё и улыбнулся. Она ответила тем же. И звёзды за окном продолжали гореть — вечные, равнодушные, прекрасные.

Форму первокурсницы доставили днём.

Юнона как раз вернулась с прогулки — бронзовый дракон сегодня был особенно игрив, и она до сих пор чувствовала тепло его чешуи на ладонях, — когда увидела на кровати аккуратный свёрток. Его перевязывала серебристая лента с гербом Объединённого Человечества: спираль галактики, удерживаемая щитом. Она замерла на пороге. Сердце ударило в рёбра — не от страха, от предвкушения.