Страница 9 из 70
Отец Вильгельм оказался маленьким старичком лет шестидесяти с совершенно лысой головой и добрыми внимательными глазами, одетым в простую рясу без позолоты со скромным деревянным крестом на шее. Он вошел, поклонился, и Маша сразу почувствовала: этот человек видит больше, чем говорит. Тихим спокойным голосом священник поздоровался:
— Баронесса, приветствую Вас. Решил навестить. Слышал, вы болели, а теперь вдруг — такие перемены. Волнуются люди в деревни.
Внутри у Маши все перевернулось , но снаружи она не показала волнение, а только спросила :
— Какие перемены? Отец Вильгельм чуть улыбнулся.
— Разные. Мельницу чинить начали. Управляющего к ответу призвали. В деревню сами приехали — впервые за пять лет.
— Это плохо?
— Напротив, хорошо. Но люди ко всему хорошему относятся с подозрением — слишком долго было иначе.
Маша жестом пригласила его сесть. Элис принесла травяной чай и исчезла. Священник взял чашку, сделал глоток и посмотрел на Машу поверх края.
— Я сорок лет служу в этом храме, миледи. Знал ещё вашего деда, потом отца, потом вас — совсем маленькой. За эти годы я кое-что понял.
— Что же?
— Что Господь иногда посылает нам испытания в самом неожиданном обличье. Иногда — даже в нашем собственном.
Маша замерла. Чай вдруг показался горьким.
— Это философский тезис? — спросила она осторожно.
— Скорее наблюдение. — Отец Вильгельм улыбнулся чуть шире. — Души находят путь домой разными дорогами: иной раз возвращаются туда, где уже были, иной раз — туда, где никогда не были, но должны оказаться.
Он знает, поняла Маша. Или догадывается.
— Отец Вильгельм, — сказала она медленно, — если бы вы заметили, что человек изменился... сильно изменился... что бы вы подумали?
— Я бы подумал, что этому человеку понадобилась помощь, и предложил бы её. — Он поставил чашку.
— Даже если этот человек не может объяснить, что именно изменилось?
— Тем более. Объяснения — это для ума, а помощь — для души. Я служу душам, а не умам.
Пауза затянулась. Маша смотрела в свою чашку, подбирая слова, потом решилась:
— Мне нужна помощь с грамотностью. В деревне почти никто не умеет читать. Я хочу со временем открыть школу, но для начала — хотя бы научить считать и писать тех, кто работает в поместье. Вы согласились бы учить?
Отец Вильгельм просиял.
— Я ждал этого вопроса двадцать лет, дитя моё — с тех пор, как ваш дед отказался тратить деньги на «крестьянскую дурь». Конечно, я согласен.
— Бесплатно не прошу. Поместье заплатит зерном для храмовой пекарни: мы кормим сирот, и этого достаточно.
— Договорились.
Отец Вильгельм поднялся, но у двери задержался.
— Миледи, — сказал он уже другим тоном, более тёплым, — если когда-нибудь захотите поговорить не о делах, а о том, что тревожит и о чём не расскажешь другим, — приходите. Я умею слушать.
Он помолчал и добавил тихо:
— Вы не первая, кого жизнь поставила на место другого человека. Такое случается — редко, но случается. И те, кто выдерживает, обычно делают много добра.
Маша не нашлась что ответить. Когда дверь закрылась, она выдохнула так, будто только что сдала экзамен. Священник знал, или догадывался, или — и это было наиболее вероятно — просто был мудрым стариком, который многое видел и привык принимать людей такими, какие они есть.
Артефакт мигнул: «Рекомендация: принять предложение. Отец Вильгельм — потенциальный союзник высокой лояльности. Угроза разоблачения — минимальна».
— Ты иногда пугаешь меня, — сказала Маша книге.
«Принято к сведению», — ответила та.
К вечеру Томас принёс список крестьянских недоимок. Маша просмотрела его и прищурилась.
— Томас, вы серьёзно? Общая сумма недоимок — сорок крон? Три дня назад вы говорили, что никто не считал, а теперь вдруг точная цифра.
— Я всё пересчитал, как вы велели, — с трудом произнес Томас, избегая встречаться с Машей взглядом.
Маша молча развернула артефакт и вывела перед ним таблицу, после чего спокойно заметила, что при всей проделанной работе в расчетах обнаружились расхождения: крестьяне говорили о налогах примерно на сто двадцать крон, уплаченных зерном, шкурами и отработками, тогда как в отчетах значилось лишь семьдесят, и разницу в пятьдесят монет ей хотелось бы увидеть внятно объясненной.
Томас молчал, растерянно утирая вспотевший лоб, а миледи ровным тоном добавила, что ответа сейчас не требует, однако к утру ждет полный отчет за три года и при подтверждении недостачи предложит обсудить дело без суда.
Томас пробормотал согласие и, пятясь, вышел за дверь под ее пристальным взглядом; в коридоре он привалился к стене, стараясь унять сердцебиение и дрожь в руках, затем добрался до своей каморки под лестницей, сел на топчан и достал измятый листок с настоящими расчетами, где за пять лет мелкие приписки и сговоры с поставщиками сложились в тысячу сто сорок крон — сумму, за которую вполне можно было угодить в тюрьму.
Он вновь увидел взгляд баронессы, когда она спокойно произнесла, что ей известно о его воровстве: в этих глазах не было ни вспышки гнева, ни слез, только холодная отстраненность графского судьи, когда‑то отправившего его отца на рудники. И все же она не стала губить его сразу, а оставила возможность исправить содеянное, тогда как прежняя Мира расплакалась бы, махнула рукой и уже на следующий день забыла о проступке. Новая хозяйка считала каждую монету и смотрела так, словно видела его насквозь, и от этого становилось не по себе.
Он прикинул, что мог бы собрать пожитки, оседлать лошадь и скрыться в соседнем графстве, однако кому там нужен пожилой управляющий с сомнительной репутацией; мысль о подделке бумаг тоже мелькнула, но баронесса замечала фальшь слишком легко. Оставался путь, о котором она упомянула сама, предлагая отработать недостачу честным трудом.
Томас не считал себя дурным человеком, хотя жадность и слабость не раз брали верх, когда прежняя хозяйка не заглядывала в счета, и теперь он понимал, что подобных поблажек больше не будет. Он достал чистый лист и впервые за долгие годы принялся писать без приказа сверху: «Список крестьянских недоимок, полный и без утайки…» Рука дрожала, перо скрипело, однако строки ложились на бумагу удивительно ровно.Он писал и думал о том, что, может быть, именно этого ему и не хватало все эти годы — кого-то, кто пришёл бы и сказал: хватит, дальше только честно. Кого-то, кого он боялся и уважал.