Страница 61 из 70
На восьмой день приехал первый гонец от графа Серебряного — как раз когда Маша проверяла засеянные поля, на которых овес взошел раньше ожидаемого срока, что само по себе было маленьким, но вполне настоящим чудом. Даниэль прочитал письмо с серебряной печатью и заметно помрачнел: оказалось, граф подал жалобу в торговую гильдию, утверждая, будто мука из «Черного Лога» продается незаконно, без положенной гильдейской лицензии.
— Мы продаем напрямую крестьянам, а не через городские рынки, так что гильдия тут совершенно ни при чем, — нахмурилась Маша.— Все так, но пока гильдия будет разбираться, они могут наложить запрет на любые сделки, а выяснение займет месяц, если не два.
— Нет, ждать мы не будем, едем в город сегодня же и разберемся на месте.
В Дубравке здание торговой гильдии обнаружилось сразу за рыночной площадью — каменное, основательное, с дубовыми дверями и вывеской «Торговая гильдия Дубравки, работаем с восхода до заката, в обед не беспокоить». Гильдейский мастер Бертольд оказался толстым мужчиной с бакенбардами размером с небольшой куст и перстнями на каждом пальце, который восседал за столом таких размеров, что за ним можно было устраивать приемы.
— Баронесса Каменная, мы получили жалобу от графа Серебряного, — начал он внушительно.
— Жалоба эта незаконна, и вот документы, которые это подтверждают, — Маша выложила на стол папку с бумагами.
В этот момент Василиса решила, что сидеть на плече скучно, перебралась на стол и деловито прошлась по документам, обнюхала перстень чиновника и уставилась на него умными глазами. Бертольд опустил бумагу и некоторое время молча созерцал крысу.
— Это мой помощник, специалист по выявлению нарушений, — спокойно пояснила Маша.
— Но ведь это крыса.
— Очень компетентная крыса.
Маша принялась цитировать параграфы торгового кодекса: поместье под прямым королевским контролем — параграф третий, торговля ведется от имени короны — параграф пятый, гильдейская юрисдикция не распространяется — параграф восьмой. Василиса периодически тыкала носом в нужные места на бумаге, отчего у Бертольда нервно подергивался левый глаз.
— Баронесса, технически вы совершенно правы, и жалоба не имеет никаких оснований, — признал он наконец. — Но объясните мне одну вещь: почему граф вообще это затеял, ведь вы под королевской защитой, и он должен был это знать.
— Потому что рассчитывал на то, что я не знаю законов и испугаюсь официальной бумаги, большинство баронесс именно так и поступают.
— А вы, значит, не большинство, — Бертольд отложил бумаги и посмотрел на нее с нескрываемым любопытством. — Скажите, где вы изучали торговое право? Я двадцать лет работаю в гильдии, и восьмой параграф наизусть не знает никто из моих коллег.
— Читаю много и запоминаю прочитанное, — уклончиво ответила Маша.
Бертольд побарабанил пальцами по столу, покосился на Василису, которая успела обойти весь стол по периметру и устроиться прямо на папке с жалобой графа с видом полноправной хозяйки, и вдруг улыбнулся — не чиновничьей дежурной улыбкой, а самой обычной, человеческой.
— Жалоба отклонена, торговля разрешена, а копию решения я пошлю графу лично, с собственной припиской.
— И что вы ему напишете?
— Рекомендацию изучить торговый кодекс перед подачей следующей жалобы, а то неловко как-то получается — человек с тремя замками, а элементарных законов не знает.
На обратном пути Маша ехала молча, глядя на дорогу, пока Даниэль не заметил, что граф на этом не остановится.
— Разумеется не остановится, но теперь он знает, что мы знаем законы не хуже его людей, и это существенно сужает его возможности для маневра.
— Не все из них, у него по-прежнему есть деньги и влиятельные связи.
— А у нас есть артефакт, Василиса и восьмой параграф торгового кодекса, и пока что мы вполне справляемся.
На одиннадцатый день в деревне начался бунт. Маша узнала об этом от Василисы — крыса примчалась в усадьбу с такой скоростью, что чуть не свалилась с лестницы, и передала тревожные образы: толпа у таверны, крики, кто-то размахивает факелом.
— Миледи, там люди собрались, говорят, что новые порядки — это обман, что вы заберете все и уедете, а нагнетает какой-то приезжий, который вчера ночевал в таверне! — примчался запыхавшийся Семен.
Маша быстро оделась и направилась к таверне, а Даниэль пошел следом, на ходу застегивая камзол. У «Веселого пахаря» собралось человек сорок, и в центре толпы незнакомец в добротной дорожной одежде что-то громко и убедительно вещал, размахивая руками.
— А потом они уедут, и вы останетесь ни с чем, все эти «планы» и «графики» — пустые слова, настоящие хозяева так не делают, настоящие хозяева приказывают и берут свое! — доносился его голос.
— А что тогда делать-то? — выкрикнул кто-то из толпы.
— Прогнать их, пока не поздно, вернуть старые порядки!
— Какие старые порядки, голодать и воровать друг у друга?! — раздался другой голос.
— Зато свободно жили!
Маша протолкнулась сквозь расступающуюся толпу и вышла в центр, отчего незнакомец осекся на полуслове.
— Продолжайте, пожалуйста, вы говорили что-то про настоящих хозяев? — спокойно сказала она.
Незнакомец оправился быстро, как человек, привыкший к подобной работе.
— Я говорю людям правду: вы здесь временно, месяц пройдет — и уедете, а людям потом расхлебывать!
— И кто же вас прислал с этой правдой?
— Никто не присылал, я сам по себе!
— Вот как, сами по себе, — Маша подошла ближе. — А кто тогда оплатил вашу комнату в таверне, и новую добротную одежду, и ту породистую лошадь, которая стоит у коновязи и которая явно стоит побольше, чем крестьянская кобылка?
Незнакомец заметно смешался, и Маша повернулась к Василисе на своем плече.
— Василиса, а ты что обо всем этом думаешь?
Крыса спрыгнула на землю и деловито направилась к незнакомцу, который шарахнулся в сторону с криком убрать эту тварь. Василиса, не обращая на вопли ни малейшего внимания, обнюхала его сапоги, потом сумку, потом сунула нос в незастегнутый карман плаща и вытащила оттуда кошелек — не крестьянский, а дорогой, кожаный, с серебряной застежкой.
— Занятный кошелек для человека, который здесь якобы сам по себе, — заметила Маша. — Даниэль, загляните, что у него внутри?
— Двадцать крон серебром и записка: «За работу, если не справишься — еще двадцать», подписи нет.