Страница 35 из 70
Даниэль смотрел на нее, Маша смотрела на него, оба молчали — напряженно, как перед грозой.
— Вы повысили на меня голос, — сказал он наконец.
— Неужели заметили? — съязвила Маша.
— На меня вообще никто не повышает голос, вы первая, и это, признаться, довольно непривычно.
Маша не ожидала такого ответа, и напряжение лопнуло — неловко, почти смешно. Она откашлялась, Даниэль отвернулся к окну, и оба почувствовали, что переборщили.
— Хорошо, — сказал он наконец голосом на полтона ниже обычного. — Что конкретно вы предлагаете?
— Два направления: первое — временно снижаем цену до девяти грошей, не до восьми, себе в убыток работать не станем, но чуть ниже обычного, чтобы не растерять всех клиентов; второе — ищем новые рынки сбыта, не только Рудольфа, а монастыри, армейских поставщиков, соседние города.
— В трех днях отсюда есть Братство святого Амвросия, — Даниэль слушал и обдумывал ее слова методично, без эмоций. — Большой монастырь, они закупают зерно и муку раз в месяц, и я знаком с настоятелем.
— Тогда напишите им письмо, а я напишу свое от имени баронства, два письма — больше шансов.
Даниэль помолчал еще секунду, потом кивнул: снижаем до девяти грошей на месяц, ищем монастырь и других покупателей, через месяц смотрим результат. Маша протянула руку, и он пожал ее — быстро, деловито, но на долю секунды задержал пальцы.
— И еще, баронесса, — добавил он, выпуская ее руку, — не приезжайте сюда одна, дорога сейчас небезопасна.
— Я вполне справлюсь с дорогой.
— Не сомневаюсь в этом, но все равно — не приезжайте одна.
Маша хотела было возразить, но что-то в его тоне ее остановило — не приказ, не совет, а нечто другое, более личное.
— Хорошо, больше не буду, — тихо сказала она и уехала, а Даниэль остался у окна и смотрел, как она скачет по дороге — прямо, уверенно, не оглядываясь.
Прохор-пекарь оказался маленьким щуплым мужичком лет пятидесяти с мозолистыми руками и выражением лица человека, которого жизнь била, но так и не сломила.
— Значит, хлеб при мельнице? — он почесал затылок, когда Томас привел его к Маше. — Занятно, а объемы какие?
— Для начала хотя бы двадцать буханок в день, а потом нарастим.
— Двадцать маловато, мне невыгодно будет.
— Тогда пятьдесят.
— Вот это уже другой разговор, а печь-то имеется?
— Строим, Бернард обещал поставить за неделю.
— Бернард — мастер толковый, печь сделает на совесть, — Прохор потер подбородок. — А рецепт чей пойдет, мой или ваш?
— Договоримся, у меня есть идея насчет ржаного хлеба долгого хранения, вы такой умеете делать?
— Умею, конечно, только он плотный получается, не всем по вкусу.
— Зато он не плесневеет целую неделю, а для торговцев в дорогу и для армии это идеальный товар.
Прохор посмотрел на нее с заметным уважением, коротко признал, что придумано умно, и они ударили по рукам — буквально, по-крестьянски, ладонь о ладонь.
Бернард построил печь за восемь дней вместо обещанных семи, потому что на шестой выяснилось, что кирпич нужен другого сорта, но Маша не ругалась, ведь в прошлой жизни она строила логистические склады, и там тоже неизменно что-нибудь шло наперекосяк на шестой день. Первые попытки испечь хлеб обернулись полной катастрофой. Когда Элис осторожно постучала пальцем по первой буханке, та отозвалась глухим каменным стуком.
— Миледи, этим вашим хлебом запросто можно убить человека насмерть, — авторитетно заявила горничная, взвешивая буханку на ладони. — Я совершенно серьезно говорю, Бернард мог бы использовать ее вместо молота, и никто бы разницы не заметил.
— Элис, это первый блин, он всегда комом, — попыталась оправдаться Маша, хотя и сама понимала, что «блином» эту штуку назвать язык не поворачивается.
Вторая попытка вышла заметно лучше, но хлеб почему-то получился плоским, будто кто-то на нем посидел, третья оказалась слишком кислой даже для любителей кислого, и лишь на четвертый раз Прохор решительно отстранил баронессу от теста, внимательно выслушал все ее идеи, добавил к ним кое-что из собственного многолетнего опыта и через несколько часов вытащил из печи нечто темное, плотное, с хрустящей золотистой корочкой и приятным кисловатым ароматом, от которого у всех присутствующих невольно потекли слюнки. Элис первой схватила ломоть, откусила, старательно прожевала, откусила еще и с набитым ртом призналась, что это по-настоящему вкусно, даже вкуснее, чем хлеб из городской пекарни, куда ее мать водила по праздникам.
— Хватит есть все подряд, это пробная партия для оценки качества, а не твой личный обед, — Маша решительно отобрала у горничной оставшуюся буханку, пока от нее вообще хоть что-нибудь осталось.
Хлеб оставили на целых три дня для проверки срока хранения, и результат превзошел все ожидания: он не зачерствел, не покрылся плесенью, а лишь стал чуть тверже, что для дальней торговли было даже преимуществом, поскольку такой хлеб куда легче перевозить, не опасаясь, что он раскрошится по дороге. Дегустации на деревенской площади быстро превратились в настоящее событие: крестьяне поначалу пробовали новый хлеб осторожно и с недоверием, потом все активнее и охотнее, а потом и вовсе затеяли жаркий спор о том, правильно ли добавлен тмин и не стоит ли класть его побольше. Гордей молча забрал целую буханку, унес ее домой и вернулся ровно через час с просьбой от жены непременно дать ей рецепт, потому что «такого хлеба она отродясь не пробовала». Элис за время дегустаций незаметно съела полторы буханки и с самым невинным видом попросилась в официальные дегустаторы, заверив, что подходит к этому делу крайне ответственно.
Через две недели первая партия — двести буханок — ушла на ярмарку в Серебряный Посад по три гроша за штуку: Рудольф взял пятьдесят сразу для своей лавки, а армейский интендант, которого нашел Даниэль через монастырских знакомых, заказал сто буханок в месяц на постоянной основе.
— Сто буханок в месяц по три гроша, итого двенадцать шиллингов и шесть грошей, плюс ярмарка, плюс монастырь взял двадцать буханок на пробу, — подводила Маша вечерние итоги в артефакте.
«Граф Серебряный не учел диверсификацию, это серьезный просчет с его стороны».
— Именно, он думал, что мы зависим только от муки, а мы теперь продаем и муку, и хлеб, и скоро начнем продавать кое-что еще.
«И что же именно?»
— Пока не знаю, но непременно придумаю.