Страница 89 из 97
Глава 44
Евгений вернулся. Он ворвался в наш дом, принеся с собой морозный дух дороги и моё успокоение. Я никогда бы не подумала, что можно вот так скучать по человеку!
Не успела я опомниться, как мы с Софьей уже кутались в тяжелые шубы, устраиваясь в его просторном, обитом мехом возке. Мы держали путь в тот самый гостеприимный особняк тётушки Марьи Степановны, где когда-то, в другой, почти забытой мною жизни, мы провели несколько часов в панике и страхе, расспрашивая об Аглае.
Но на этот раз всё было иначе. Евгений накрыл мою руку своей под тяжёлой медвежьей полостью. Это тепло было надёжнее любой каменной кладки, оно прошивало меня насквозь, заставляя забыть о газетных войнах и репутации.
— Я хочу, чтобы вы познакомились по-настоящему, — тихо, с какой-то особенной дрожью в голосе сказал он, когда мы вошли в жарко натопленные сени, пахнущие хвоей и воском. — Они ждали этого не меньше меня, Лиза.
Из глубины дома по натёртому до блеска паркету, топоча туфельками, выбежали двое. Мальчик лет шести с удивительно синими внимательными глазами глазами и крошечная девочка, похожая на фарфоровую куколку, чудом сбежавшую с витрины магазина игрушек.
Я замерла. Сердце в груди дрогнуло, перевернулось и, кажется, на секунду просто перестало биться.
— Папа приехал! — звонко, на весь дом крикнула малышка, но тут же притихла, вцепившись в отцовскую шинель и во все глаза разглядывая меня.
Я, не раздумывая о том, как это выглядит со стороны, опустилась перед детьми на колени, прямо на ковер, позабыв о дорогом шёлке платья. В этих малышах было столько чистоты, столько хрупкого, еще никем не обманутого доверия, что у меня перехватило дыхание.
Володя, старший, вежливо и по-мужски поклонился, стараясь подражать отцу, а малютка Катя вдруг высвободила ручку из отцовской ладони и потянулась к моей щеке. Её пальчики пахли ванилью и яблоками.
— А вы — та самая Лиза, про которую папа нам сказки сказывал? — прошептала она, и прежде чем я успела ответить, обе их маленькие фигурки облепили меня, заключая в кольцо своих детских объятий.
Мои глаза невольно затуманились. Я прижала их к себе, вдыхая детский запах, и почувствовала такую щемящую, острую нежность, от которой хочется одновременно плакать и сворачивать горы.
Мы обедали, потом гуляли в саду. И даже смогли слепить снежную бабу. А потом, уложив детей на дневной сон, говорили с тётушкой. Теперь она была весела и бодра.
— Вы ведь ещё приедете? — спросил Володя вечером, когда мы уже собирались уезжать, и в его голосе я услышала ту же надежду, что порой проскальзывала у Евгения.
— Скоро? Завтра? — перебивала Катюша.
— Обязательно, скоро мы будем жить все вместе! — ответила я, и это было самым честным обещанием в моей жизни.
На обратном пути в карете царило то благословенное молчание, которое бывает только между очень близкими людьми. Софья, проявляя чудеса такта, демонстративно отвернулась к окну и прилежно тёрла замерзшее стекло варежкой, делая вид, что её до слёз занимают пробегающие мимо заснеженные подлески.
Евгений обнял меня, притягивая к своему плечу, и я почувствовала, как его рука собственнически и нежно ложится мне на талию.
— Я с нетерпением жду того благословенного дня, когда официально смогу назвать тебя своей женой, — прошептал он, опаляя ухо горячим дыханием. — Мой верный соратник, моя единственная Лиза. Ты даже не представляешь, как они тебя уже полюбили.
— Главное — оправдать надежды, коими ты меня наделил в этих твоих сказках, — ответила я, впитывая его взгляд своим, задыхаясь от его запаха.
Приехав домой, я не смогла уснуть. До глубокой ночи я дорабатывала план проекта «Замуж за генерала». А потом принялась за бухгалтерию. Цифры выстраивались в стройные колонны. Рекламные взносы от модисток, мечтавших одеть невест, и рестораторов, желавших провести ужины, текли в нашу кассу уверенным ручейком. До момента полного триумфа и возврата долга по векселям оставалось собрать сущие копейки. Мы стояли на самом пороге свободы.
Наутро разносчик принёс письмо на плотной, пугающе дорогой бумаге, пахнущей ночной фиалкой. Вдова подполковника Слободянского, женщина, чье имя в Петербурге произносили едва ли не шепотом, сопровождая многозначительными взглядами, настаивала на немедленной встрече.
Я решила не заставлять ждать человека, который, по всей видимости, либо добавит мне проблем, либо, наоборот, облегчит жизнь. Среднего в этом мире дано не было.
Особняк вдовы на Каменном острове подавлял своим имперским величием. Гулкие мраморные лестницы, бесконечные анфилады залов, где каждый канделябр казался музейным экспонатом. Здесь не жили — здесь представляли вечность. Сама хозяйка, Елена Карловна, ждала меня в гостиной, залитой холодным зимним светом.
Даме было недалеко до шестидесяти , но время, казалось, пасовало перед её волей. Подтянутая, невероятно статная вдова казалась существом, сотканным из утреннего тумана и серебряных нитей, но с жестким остовом в характере, что читалось моментально. От неё исходил изумительно тонкий, едва уловимый аромат, который лишь подчеркивал её благородство.
— Проходите, Лизавета Платоновна, присаживайтесь, — её голос был низким, бархатистым и лишенным всякой суеты. Она указала на кресло красного дерева. — Я внимательно слежу за вашими... художествами в печати. А еще… я восхищаюсь вами, милая девушка. И даже… несколько завидую. У меня есть к вам разговор, который, полагаю, не терпит отлагательств. Выслушаете меня?
Я сидела на краю дивана, обитого лионским бархатом, и старалась не слишком явно рассматривать Елену Карловну. В голове роились вполне деловые мысли: «Хочет заказать рекламу своих благотворительных вечеров? Или, быть может, желает выкупить полосу под мемуары покойного подполковника?».
Я уже приготовила свою самую профессиональную улыбку и блокнот, когда вдова, изящно опустив фарфоровую чашку на столик, произнесла то, что заставило мой мир на мгновение замереть.
— Лизавета Платоновна, душа моя, давайте отбросим прелюдии. Я хочу, чтобы вы «отдали» генерала Почечуева мне.
Я так и застыла бы с открытым ртом, напоминая ту самую садовую скульптуру, которой недавно казался мне сам Аристарх Саввич, если бы Елена Карловна не рассыпалась мелким серебристым смешком. Её забавлял произведенный эффект.
А я... я даже слово «как» выговорить не смогла. В горле пересохло.
— Простите... отдать? — наконец выдавила я, чувствуя, как краска заливает щеки. — Но он ведь не вещь, не тираж газеты...