Страница 88 из 97
— Папа, чувства наши искренни и прошли проверку сплетнями, — Николай гордо вскинул подбородок. — Я не отступлю ни на шаг. Свадьбе быть, и никакие кривотолки нам не помеха. Мы выше этого!
Я не выдержала и язвительно уточнила, припомнив наши пустые счета и ту призрачную надежду, на которой держалась типография:
— А то, что у нас денег нет, не смущает? На что мы твоё торжество праздновать будем? На обрезки газетной бумаги? Или пригласим гостей подышать воздухом в наш пустой погреб?
Коко ничуть не смутился. Он отвесил изящный, почти издевательский поклон в сторону отца и меня.
— Отец невесты берет все расходы на себя. Он настоял, что такая партия достойна самого пышного празднества, невзирая на временные... хм... затруднения нашего благородного семейства.
— Вот это да! — выдохнул генерал Почечуев, наконец-то проглотив буженину. — Вот это поворот, малец! Обскакал старика! Мне тут в кулебяках отказывают, а ему свадьбу за чужой счет сервируют! Кто же этот святой человек, готовый выдать дочь за нашего сорвиголову?
Я смотрела на брата, лихорадочно перебирая в уме всех известных мне девиц, с которыми он мог пересекаться. Но Николя не был замечен ни на одном балу, ни в одной ложе театра с кем-то определённым. Он всегда порхал, как мотылек, болтая и смеясь.
— Кто она, Николай? — наконец спросила я, чувствуя, как под ложечкой начинает сосать от нехорошего предчувствия.
— Это Глафира Ложкина, — с нескрываемой гордостью, почти вызовом ответил он.
В комнате стало слышно, как скрипит от ветра ветка за окном. Ложкина. Та самая Глафира, дочка богатейшего купца с маслобойнями, над которой Николай смеялся до икоты после их первой встречи?
Я вспомнила тот вечер: он описывал её наряды, её манеру смеяться, похожую на ржание молодой кобылицы, и обещал жениться на девушке только в том случае, если получит официальное разрешение издеваться над ней всю оставшуюся жизнь.
— Николя, братец, — я медленно поднялась со стула, не сводя с него глаз. — Я ведь помню наш договор. Я брала с тебя обещание жениться на купеческой дочери, только если ты будешь вести себя как последний прохвост, напрочь забыв о приличиях. Ты вёл себя так? Ты её эпатировал?
Николай вдруг смягчился. Из его взгляда исчезла колючая насмешка, и на мгновение я увидела того маленького мальчика, который, как он рассказал недавно, приносил Лизе раненых воробьёв.
— Нет, сестрица. Всё было в рамках приличий. На удивление даже для меня самого. Мы... мы просто начали говорить. И оказалось, что под её смешными чепцами скрывается душа куда более живая, чем у всех балерин Петербурга. А самое главное — мы любим друг друга. По-настоящему.
Генерал Почечуев тяжело вздохнул, глядя в свой бокал.
— Любовь... — пробормотал он. — Осада снята без единого выстрела. Лизавета, пишите в номер: "Ложкина и Николя — союз сплетен и масла!". Тьфу ты, я хотел сказать: золота и чести!
Я села обратно, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Мой язвительный брат, мой критик и соратник нашёл своё счастье там, где меньше всего искал. Это было так неожиданно и так... правильно.
— Ну что ж, — сказала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Будем готовить стерлядь. Если Ложкины и сейчас плюют на все, через что мы прошли, значит, люди адекватные и… значит, это действительно любовь.