Страница 19 из 97
Глава 10.
Через пару дней пребывания на работе я впервые за долгое время позволила себе проснуться не от чувства надвигающейся катастрофы, а от запаха свежезаваренного кофе и звука бодрого шуршания газетных листов в гостиной. Сентябрьское солнце, уже не греющее, но удивительно яркое, заливало наш дом, превращая пылинки в золотую взвесь.
Сегодня был «домашний день» — редкая роскошь для антикризисного менеджера, работающего в условиях империи. Я вышла к завтраку в простом, насколько это возможно для середины века домашнем платье, и обнаружила всю семью в сборе. Папенька Платон Сергеевич сидел во главе стола, вооружившись пенсне. Перед ним лежал свежий номер «Светского Петербурга».
Его брови то взлетали к линии седеющих волос, то сходились у переносицы так плотно, что между ними можно было зажать монету.
— Лизанька, душа моя, — начал он, едва я коснулась губами его щеки. — Я, признаться, в некотором смущённом восторге. Или в восторженном смущении. Фомич доложил, что вчерашний тираж разошелся до полудня. До полудня! Мы допечатывали его ночью прямо с колёс. Говорят, на Невском за нашу газету едва ли не дрались кучеры, чтобы передать господам в экипажи.
Я невинно потянулась к вазочке с вареньем.
— Это же прекрасно, папа. Значит, петербургскому обществу наконец-то стало что обсудить, кроме погоды и цен на овёс.
— Обсудить, да, — отец кашлянул, постучав пальцем по колонке «Письма в редакцию». — Но позволь… Вот это письмо от некой «Скорбящей вдовы N», которая утверждает, что «один известный кавалергард с пышными усами уронил своё достоинство в пруд на глазах у всей Каменноостровской публики, пытаясь достать платок замужней дамы X.». Лиза, это же… это же почти скандал! А этот заголовок? «Усатый пловец и тайны Каменного острова»? Господи, Ронсар перевернулся бы в гробу!
Я звонко рассмеялась, глядя, как Софья старательно прячет улыбку за чашкой чая.
— Папа, Ронсар был бы в восторге от охватов! Посмотри на цифры. Тираж увеличился вдвое. А по моим прогнозам к следующему вторнику мы сможем смело говорить, что он вырос втрое. Люди не хотят читать про абстрактное благородство, они хотят видеть живых людей, с их маленькими и большими слабостями.
— И всё же, — папа старался выглядеть суровым, но уголки его губ предательски подрагивали, — откуда берутся эти письма? Редакция завалена ими! Неужели наш народ вдруг стал таким… эпистолярно активным?
Я обменялась быстрым взглядом с Николаем. Коко, мой сообщник по сбору сплетен в театральных кулуарах, как раз в этот момент пытался густо намазать маслом и вареньем и без того под завязку набитый кремом эклер. Он-то знал, что мы с ним выслушивали в ложах Александринского театра. Но даже он не догадывался, что все эти письма от «Оскорбленной невинности», «Случайного свидетеля» и «Тайного поклонника» написаны лично моей рукой на моём секретере.
— Народу нужно было только дать трибуну, папенька, — ответила я, подавляя смешок.
На самом деле мой метод был прост, как дважды два. Пока у нас не было реального потока клиентов, я сама создавала спрос. Мы с Софьей и Коко стали завсегдатаями театров и салонов. О, это было золото! Я слушала полушёпоты за веерами, ловила косые взгляды дам на балах, записывала в памяти, кто с кем слишком долго танцевал мазурку и чья карета задержалась у парадного входа дольше положенного.
Вернувшись домой, я превращала эти крохи информации в «жареные» тексты. Я была хирургически точна: не называла имен, путала детали, которые могли бы привести к дуэли, но оставляла ровно столько «пасхалок», чтобы всё общество понимало, о ком идёт речь. Это было искусство намёка. И — о чудо маркетинга! — я заметила невероятный побочный эффект: некоторые дамы начали специально громко шептаться… надеясь попасть в газету! Они просто боялись прийти в газету, и с этим тоже что-то надо было делать!
— Лиза, — окликнула меня Софья, когда отец ушёл в свой кабинет подсчитывать выручку (слышно было, как он там довольно крякает).
— Пойдём в сад? Я хотела… обсудить с тобой завтрашний выезд.
Мы вышли на дорожку, усыпанную пожелтевшими листьями лип. Софья, которая раньше интересовалась исключительно житиями святых и вышиванием крестиком, теперь выглядела необычайно оживлённой. В её руках была маленькая записная книжка.
— Знаешь, — начала она чуть смущённо, — вчера в театре, когда мы были в ложе Столпянских, я заметила, что графиня Орлова трижды поправляла левый перстень, когда мимо проходил поручик Ливен. Причём перстень был с изумрудом, а на ней было рубиновое ожерелье. Это же дурной тон, правда? И… подозрительно?
Я остановилась и с восхищением посмотрела на подругу.
— Соня! В тебе просыпается настоящий светский репортёр! Изумруд с рубином — это не просто дурной тон, это крик о помощи или о тайном свидании. Гравировка на кольце Ливена тоже была с зеленым камнем?
— Я не разглядела, — вздохнула София. — Но она смотрела на поручика так, будто он — последний кусок пирога в голодный год. Лиза, неужели ты напишешь об этом? О «зеленом камне в рубиновом море»?
— Гениально! Соня, это будет заголовок номера! — я обняла её за плечи. — Видишь? Ты тоже начинаешь это чувствовать. Мир — это не просто набор правил, это история, которую мы рассказываем.
— Мне раньше казалось, что всё это… пустое, — тихо сказала Софья, глядя на свои руки. — А теперь я вижу, как твоя газета оживила даже отца. Он вчера за ужином впервые за год не жаловался на боли в пояснице, а трижды пересказал шутку из твоей статьи про «провалившееся достоинство» кавалергарда.
— Потому что энергия, Соня, это валюта получше золота. А внимание — это самая дорогая энергия.
Мы шли мимо кустов шиповника, и я чувствовала, как в доме Вторых рождается новая легенда. Лизавета Платоновна, возможно, и не умела вышивать гладью, зато она умела вышивать судьбы города на газетных полосах. И самое забавное: никто из домашних даже не подозревал, что «голос народа» из писем в редакцию — это просто я, которая слишком хорошо выучила правила игры ещё в двадцать первом веке.
— Лиза, а если Столпянский догадается и выгонит тебя из газеты? — вдруг спросила Софья, помрачнев. Я усмехнулась.
— Аркадию Викторовичу нравится прибыль. Он явно какое-то время не поймёт, что происходит, и будет уверен, что уж точно не девица к этому привела! А пока у нас тираж растет, он будет смотреть на мои «фокусы» как на милую девичью забаву.