Авангард

— Хах, — он явно не находит это забавным.

— Она сказала, что у тебя склонность зацикливаться. Что всё, как мне кажется, происходит между нами, — не настоящее. Что это просто программирование, — я заставляю себя встретиться с ним взглядом. — Реакции дофамина, созданные для формирования привязанности.

Авангард замирает.

— И ты ей поверила?

— Я не знаю, чему верить. Я не понимаю, что это такое.

Он аккуратно ставит чашку.

— Она говорила мне то же самое. Прошлой ночью, после гала-вечера. Сидела здесь и ждала меня, когда я вернулся домой.

Я поднимаю брови при мысли о том, что она просто так заявилась к нему.

— Предупредила меня держаться от тебя подальше. Сказала, что я позволяю своим навязчивым склонностям взять надо мной верх.

— А это так?

— Вероятно, — он отталкивается от стойки и медленно движется ко мне с хищной грацией. — Это тебя беспокоит?

— Наверное, должно…

— Но беспокоит ли?

Он останавливается прямо передо мной — так близко, что я чувствую запах мыла, которым он пользовался, вижу, как пульсирует вена на его горле, как расширились зрачки, как напряжение пронизывает каждую линию его тела.

«Нет», — думаю я. «Я хочу только одного: чтобы этот мужчина был одержим мной».

— Мия, — его голос хриплый. — Я шесть лет делал то, что говорила мне Джулия. Был тем, кем «Глобал Динамикс» хотели меня видеть. Выступал перед камерами, политиками и публикой, которая видит во мне символ, а не человека, — он поднимает руку, его пальцы зависают в миллиметре от моего лица. — Но на той крыше я наконец почувствовал себя человеком. Просто человеком. Просто Нейтом Уитейкером. Впервые за столько лет я почувствовал что-то настоящее. И я не собираюсь отказываться от этого только потому, что Джулия Ван Вин видит в этом угрозу.

— Это плохая идея, — шепчу я, ощущая притяжение к нему, словно кружусь вокруг чёрной дыры, которая затянет меня и никогда не отпустит.

— Самая плохая, — его пальцы едва касаются моей щеки — легко, как пёрышко, — и я вздрагиваю, на мгновение прикрывая глаза. — Так скажи мне остановиться.

Я должна. Должна сказать ему остановиться, выйти за дверь, вернуться в отель и что-нибудь придумать. Должна быть той профессиональной, холодной оперативницей, на которую рассчитывает УСО.

Но я так устала от этого «должна».

— О, чёрт с ним, — выдыхаю я.

Его губы обрушиваются на мои, и я сдаюсь неизбежному.

Поцелуй дерзкий, требовательный, победный. Его руки сжимают моё лицо, поворачивая голову именно так, как ему нужно, и он целует меня так, словно он — отчаявшийся, тонущий человек, наконец получивший глоток воздуха. Я вцепляюсь в его футболку, притягивая его ближе, и когда его язык касается моего, я издаю звук, нечто среднее между стоном и всхлипом.

Неизбежное становится неудержимым.

— Я думал об этом весь день, — рычит он мне в губы. — Весь чёртов день. Не мог сосредоточиться, не мог ни о чём думать, кроме как снова прикоснуться к тебе.

— Нейт… — стону я ему в губы, задыхаясь.

— Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? — он оттесняет меня назад, направляя через кухню своим телом. — Хоть представляешь, как тяжело было позволить тебе войти в то здание сегодня утром, зная, что Джулия попытается настроить тебя против меня?

Моя спина упирается в кухонную стойку, и одним плавным движением он поднимает меня и усаживает на неё, вставая между моих коленей, словно ему там самое место, — юбка до колен расправляется вокруг. Разница в росте теперь почти уравнивает нас, и он пользуется этим сполна: не отрывает от меня взгляда, пока его руки скользят вверх по моим ногам, задирая юбку выше.

— Я хотел прилететь туда и вынести тебя на руках, — продолжает он, и его голос становится низким, хриплым, опасным. — Хотел увезти тебя туда, где компания не сможет до нас дотянуться, и держать тебя там. Заставить забыть о них, о работе. Забыть всё, кроме меня.

— Это… — я задыхаюсь, когда его пальцы находят чувствительную, обнажённую кожу между моих бёдер, — …слишком собственнически.

— Да, я немного собственник, — он наклоняется ближе, его губы касаются моего уха. — А могу быть и очень большим собственником. Это тебя пугает?

— Нет, — шепчу я, хотя, наверное, должно пугать.

Он тихо смеётся:

— Посмотрим.

Затем его губы оказываются на моей шее, зубы слегка царапают точку пульса — и я перестаю вообще о чём-либо думать.

Его руки быстро расправляются с моей блузкой, пуговицы разлетаются в стороны, ткань отодвигается — и вот он уже нежно обхватывает груди через бюстгальтер, ощупывает их вес, большими пальцами обводит соски, пока те не становятся твёрдыми и ноющими.

— Боже, у тебя нереальные сиськи, — тихо хрипит он.

Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, отчаянно желая большего, и он вознаграждает меня: сдёргивает бюстгальтер вниз и заменяет пальцы губами.

— Блять, — выдыхаю я. — Ох, ебать…

— И я о том же, — он переключается на вторую грудь, всасывает достаточно сильно, чтобы заставить меня вскрикнуть. — Но сначала мне нужно снова тебя попробовать. Я мечтал об этом всю ночь. О том, как ты стонешь, когда кончаешь.

«Боже, этот мужчина умеет льстить… и не только», — мелькает мысль.

Он опускается на колени прямо здесь, на кухне, задирает мою юбку до талии и цепляет пальцами край трусиков. Я приподнимаю бёдра, помогая ему стянуть их, — и вот я уже полностью обнажена перед ним, раскинувшаяся на кухонной стойке, словно угощение.

— Посмотри на себя, — его голос одновременно благоговеющий и непристойный. — Уже такая мокрая. Такая чертовски готовая. Твоя киска буквально умоляет меня.

— Нейт, пожалуйста…

— Пожалуйста, что? — он прижимается поцелуем к внутренней стороне бедра, мучительно близко к тому месту, где я больше всего его хочу. — Скажи, чего ты хочешь.

— Ты знаешь, чего я хочу.

— Я хочу услышать, как ты это скажешь, — ещё один поцелуй, на этот раз выше, его влажные губы задерживаются на коже. Я чувствую, как он улыбается. — Используй слова, дорогая.

Обычно я хорошо умею просить о чём-то, хорошо умею говорить людям, чего хочу и в чём нуждаюсь. Даже когда не чувствую уверенности, я могу изобразить её в мгновение ока — ведь актёрская игра лежит в основе работы агента. Меня даже называли властной.

Но я никогда раньше не участвовала в таких откровенных разговорах, никогда не озвучивала подобные желания — потому что у меня никогда не было того, кому их можно было бы озвучить.