Страница 72 из 76
Глава 19
Рано или поздно всё забывается. Так устроен мир. Время — единственный судья, который не берёт взяток и не знает жалости. Оно стирает лица с портретов, превращает великие сражения в сноски в учебниках, а имена некогда могущественных родов — в пыль на полках архивов. Так произошло и с Голицыными.
В Петербурге о них забыли на удивление быстро. Словно князь Александр Юрьевич и весь его род никогда не существовали. Дворец на окраине столицы, ещё дымившийся руинами, разобрали за две недели — кирками, лопатами и взрывчаткой, как карьерную породу. Камень увезли, металл сдали в переплавку, а землю, пропитанную кровью и порохом, перекопали и засыпали свежим песком. Через месяц на этом месте раскинулся пустырь, огороженный невысокой изгородью, и никто из прохожих, спешивших по своим делам мимо этого участка, даже не оглядывался. Город не любил помнить плохое.
Имперская канцелярия, получив реестр активов Голицыных — а реестр был чудовищным, десятки страниц плотного канцелярского текста с цифрами, от которых у опытных чиновников отваливались челюсти — работала сутками. Счётная палата, Государственный банк, Министерство финансов — все были брошены на разбор этого наследия. Часть активов уходила в казну, часть — на покрытие убытков, нанесённых диверсиями в столице. Что-то доставалось кредиторам покойного князя, и те, ещё вчера боявшиеся произносить его имя вслух, теперь расталкивали друг друга локтями в очередях к казначейству, спеша получить хотя бы крохи с барского стола.
Семья Голицыных — те, кто остался в живых, — исчезла из столицы тихо и буднично. Император, верный своему слову, никого не тронул, и не дал другим. Всем оставили личные сбережения — те, что не были конфискованы, и позволили уехать. Барт, младший брат покойного, пытался бунтовать, кричал о несправедливости. Его быстро и без церемоний усадили на борт дирижабля, идущего на Урал, и пожелали счастливого пути. Больше его в столице не видели. И не хотели видеть.
Оружейное лобби, лишившееся своего негласного лидера и значительной части ресурсов и влияния, затихло. Те, кто уцелел после кровавой зачистки, проведённой людьми Строганова, сидели по своим поместьям и не высовывались. Несколько наиболее упрямых баронов и графов, чьи потери были наименее значительными, пытались было поднять голову и заявить о своих правах, но после того, как ИСБ, по приказу Императора, провела серию показательных арестов — без шума, без стрельбы, просто тихо пришла за ними в их кабинеты и увезла в чёрных машинах — даже самые тупоголовые поняли: время старых игр закончилось.
Столица, пережившая неделю хаоса, кровавых уличных боёв и воздушных налётов, зализывала раны. Восстанавливались разрушенные дома, чинились мостовые, возвращались к привычному ритму заводы и фабрики. Газеты, ещё недавно кричавшие о «японских диверсантах» и «государственном перевороте», теперь писали о новых модных тенденциях в парижских салонах и о рекордном урожае пшеницы в Самарской губернии. Жизнь, как она всегда делает, шла дальше.
Но те, кто знал, что кроется за этой благостной картинкой, понимали: затишье обманчиво. Империя стояла на пороге перемен, и ближайший осенний бал в Зимнем дворце должен был стать не просто праздником, а камнем, брошенным в стоячую воду петербургского болота. Волны от этого камня должны были дойти до самых дальних уголков Империи…
* * *
Медицинский блок встретил её привычным гудением аппаратуры и стерильным запахом регенеративной пены. Кирилл сидел на краю стазис-капсулы, свесив ноги. На нём был лёгкий больничный халат, и Елена, несмотря на все свои старания и хладнокровие, не смогла сдержать протяжный вздох. Весь бок и левая рука мужа, та, что была вывернута и обожжена сильнее всего, до сих пор выглядела страшно — красная, блестящая кожа, местами ещё покрытая тонкой плёнкой нанитов.
— Ты почему не в капсуле? — Елена скрестила руки на груди, всем видом изображая строгость.
— Потому что я уже заколебался лежать в этой консервной банке, — Кирилл поднял на неё глаза, и в них, несмотря на усталость и боль, горел знакомый, неугасимый огонёк. — И если пролежу ещё день, Алиса начнёт читать мне лекции по уходу за больными. А я этого не переживу.
— Я бы читала лекции по уходу за идиотами, — раздался из коммуникатора на тумбочке голос Алисы. — Это смежная, но более обширная тема.
— Видишь? — Кирилл кивнул на коммуникатор. — Она издевается. Я точно выздоравливаю, раз она снова начала издеваться.
Елена подошла ближе, села на край капсулы рядом с ним. Он обнял её здоровой рукой, притянул к себе. Супруга не сопротивлялась, хотя и пыталась изобразить недовольство.
— Ты читал утренние сводки? — спросил он, уткнувшись носом ей в макушку.
— Читала.
— И?
— Восстановление идёт по графику. Управляющий центр полностью функционален. Сборочные линии запущены на семьдесят процентов. Потери среди гвардии почти полностью восстановлены. Джексон и его парни держат периметр, но срочному контракту после того памятного дня осталось трое суток, и его парни поговаривают, что не против продлить.
— Джексон — хороший мужик, — кивнул Кирилл. — Надо будет предложить ему постоянный контракт. Кстати, ты вручила ему мой подарок? Та ковбойская шляпа и очки будут ему в тему образа.
— Разумеется, — закатив глаза, кивнула Елена. — Как мало надо мужикам. Он ее тут же натянут, вылитый брутальный мачо.
— Что по двору?
Елена достала из кармана приглашение и помахала им перед его носом.
— Через неделю Осенний бал. Нас пригласили.
— Тогда чего же мы ждем⁈ Пора собираться…
* * *
Зимний дворец в вечер бала преображался. Его бесконечные, обычно торжественно-мрачные залы вспыхивали тысячами огней, превращаясь в сказочный, сияющий лабиринт, где мрамор и золото спорили с шёлком и бриллиантами. Хрустальные люстры, подвешенные к расписным потолкам, бросали на паркеты мягкий, тёплый свет, в котором кружились пары. Оркестр, спрятанный за колоннами, играл что-то венское, лёгкое и воздушное, и музыка, словно дым, стелилась по залам, заполняя каждый уголок.
Бал набирал обороты, но все, кто хоть немного понимал в придворной жизни, знали, что танцы и шампанское — лишь прелюдия. Настоящее действо разыграется позже, когда Император займёт свой трон в Николаевском зале и начнётся та часть вечера, которую в узких кругах называли «марлезонским балетом». В первой части этого политического балета все внимание было приковано к Цесаревичу.