Страница 66 из 76
Голицын посмотрел на экраны. Трансляция с поля боя продолжалась. Он все так же видел, как его гвардейцы ведут огонь, как взрываются снаряды. Но он больше не мог отдать им ни одного приказа. Его отрезали от собственной армии. Он превратился из полководца в простого зрителя. Зрителя, которому предстояло в прямом эфире наблюдать за уничтожением всего, что он построил.
Осознание того, что он больше не контролирует ситуацию, пришло не сразу. Сначала была ярость, потом — отрицание. Князь Голицын метался по своему бункеру, как зверь в клетке, выкрикивая приказы, которые никто не мог выполнить. Он орал на своих операторов, обвиняя их в некомпетентности и предательстве, но они лишь беспомощно разводили руками, указывая на мертвые, не отвечающие на команды консоли.
Трансляция с поля боя продолжалась. Это было самым унизительным. Враг не просто отрезал его от управления, он оставил ему возможность видеть. Видеть, как его идеально выстроенная оборона, его «Последний рубеж», превращается в братскую могилу для его людей.
И тут один из экранов, тот, что показывал общую панораму боя, вдруг мигнул, подернулся рябью, а затем картинка на нем сменилась. Это была не помеха. Это был умышленный, демонстративный взлом.
На экране появилось новое изображение. Крупный план, показанный, очевидно, с небольшого, зависшего в воздухе беспилотника. Картинка была кристально четкой и стабилизированной, но звук отсутствовал. На экране была баронесса.
— Мелкая дрянь, — прошипел князь, вглядываясь в изображение.
Баронесса Елена Строганова стояла возле огромной, ощетинившейся антеннами командно-штабной машины, развернутой в нескольких сотнях метров от линии фронта, за спинами атакующих. Князь ожидал увидеть ее в тылу, в безопасном месте, в шелках и кружевах, с заплаканными глазами. Но то, что он увидел, заставило его застыть от изумления и еще большей ненависти.
Она была неотличима от своих солдат. На ней был городской камуфляж, который, тем не менее, идеально сидел на ее точеной фигуре. Высокие армейские ботинки с тяжелой подошвой. Легкий, но, очевидно, очень прочный бронежилет, плотно облегавший грудь. На голове — тактический шлем с активными наушниками и встроенным коммуникатором. Волосы, обычно уложенные в сложную прическу, были собраны в тугую косу. Никаких украшений, никакой косметики. Только сосредоточенное, строгое лицо, на котором не было и тени страха или сомнения.
Единственное, что выдавало в ней командира, а не простого бойца — это отсутствие в руках оружия. Но князь, с его наметанным глазом, тут же заметил две массивные кобуры на ее бедрах. И рукоятки, видневшиеся из них, были явно не дамскими. Это были тяжелые, крупнокалиберные пистолеты, способные пробить легкую броню на армейской машине.
Баронесса не просто праздно, она работала. За ее спиной, в открытом отсеке командной машины, мерцали десятки экранов, на которых отображались тактические карты, потоки данных, показатели жизнедеятельности бойцов. Сама Елена, указывая на один из экранов, что-то быстро и отрывисто говорила стоящему рядом с ней бойцу в глухом шлеме, который, кивая, тут же отдавал команды в свой коммуникатор. Она корректировала огонь артиллерии, перенаправляла штурмовые группы, руководила боем с холодной, расчетливой эффективностью опытного полководца.
Голицын смотрел на нее, и в его душе кипела черная, удушливая злоба. Эта девчонка, эта аристократическая кукла, которую он помнил еще трепещущей дебютанткой на балах, теперь стояла здесь, на поле боя, и методично уничтожала его армию. В ней не было ничего от той утонченной графини Воронцовой. Это была волчица, под стать своему муженьку.
Внезапно Елена замерла. Она будто к чему-то прислушалась, склонив голову набок. Ее губы едва заметно шевельнулись, отвечая на не слышный никому, кроме нее, вопрос. А затем она медленно, очень медленно, повернулась и посмотрела прямо в объектив дрона. Прямо в глаза князю Голицыну, сидевшему за сотни метров от нее, в своем бетонном гробу.
В ее взгляде не было ни ненависти, ни злорадства. Только холодное и безмерное презрение.
Она смотрела на него несколько секунд, а затем ее правая рука, облаченная в тактическую перчатку, медленно поднялась. И большим пальцем она провела себе по горлу. Медленный, демонстративный, абсолютно однозначный жест. Жест, понятный без слов любому солдату на любом языке мира.
Этот жест был более красноречивым и унизительным, чем любая угроза или оскорбление. Это был жест палача, обращенный к приговоренному. Князь в ярости взревел и со всей силы ударил кулаком по столу. Хрустальный бокал с недопитым коньяком подпрыгнул и, упав на пол, разлетелся на мелкие осколки.
— Тварь! Мерзавка! Я вырежу весь твой род до седьмого колена! Лично придушу твоего папашку! — орал он, брызгая слюной. Его операторы и телохранители испуганно попятились.
Изображение на экране снова сменилось. Унизительный крупный план баронессы исчез, уступив место панораме боя. Но то, что увидел Голицын, заставило его замолчать на полуслове.
С левого фланга, там, где его оборона была наиболее слабой, в бой вступали свежие силы Строгановых. Еще как минимум две сотни «волкодавов», которые до этого, очевидно, были в резерве. Они двигались быстро, под прикрытием тяжелых бронемашин, обходя его укрепления и защитников дворца, которые уже были связаны боем с основными силами.
Князь смотрел на это и понимал, что это начало конца. Сейчас рухнет фланг. А потом они, как вода, прорвавшая плотину, хлынут дальше, отрезая и уничтожая его людей сектор за сектором. Его сибирские отряды, даже если они прибудут, уже не успеют. К их прилету все будет кончено…