Страница 63 из 76
Глава 17
Князь Александр Юрьевич Голицын вышел из кабинета Императора, и его шаг, обычно упругий и исполненный самодовольства, был тяжелым, словно он нес на плечах невидимый груз. Холодный, отполированный до зеркального блеска мрамор коридоров Зимнего дворца отражал его лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, в которых застыло выражение человека, заглянувшего в бездну и увидевшего там собственное отражение. Унижение, ярость и страх смешались в тугой, удушливый комок где-то под ребрами, мешая дышать.
Он шел по бесконечным, гулким коридорам, и взгляды, которые он ловил на себе — любопытные, сочувствующие, злорадные — казались ему невыносимыми. Каждый шепот адъютантов, каждый косой взгляд гвардейцев на постах воспринимался им как подтверждение его падения. Новость о том, что древнейший род Голицыных вступает в родовую войну не с кем-то, а со Строгановыми, наверняка уже разнеслась по дворцу, и теперь вся аристократия, затаив дыхание, ждала кровавой развязки, делая ставки, как на собачьих боях.
У парадного подъезда его уже ждал личный автомобиль с гербом рода на дверце. Гвардеец распахнул дверцу, но князь на мгновение задержался, вдыхая промозглый воздух Петербурга. Он посмотрел на серое, низкое небо, и ему показалось, что оно давит на него, готовое обрушиться и похоронить под своей свинцовой тяжестью.
«Дотянешь до девяти утра…» — слова Императора, тихие, почти безразличные, звучали в его ушах, как похоронный колокол. Шанс. Он дал ему шанс. Но это был не акт милосердия. Это была самая изощренная пытка, какую только можно было придумать. Обнадежить, дать призрачную надежду, чтобы потом с наслаждением наблюдать за агонией рода.
— Мышеловка… — с горечью подумал Голицын, садясь на мягкое кожаное сиденье. Император был прав. Он сам, своими руками, построил эту ловушку, а теперь в ней оказался.
Едва дверца автомобиля захлопнулась, как на приборной панели ожил коммуникатор. На экране высветилось улыбающееся, холеное лицо его младшего брата, князя Варфоломея, или просто Барта, как его звали в семье. Барт, вечный повеса и прожигатель жизни, сейчас сиял, как начищенный медный таз.
— Саша, дорогой, принимай поздравления! — голос брата в динамике был полон неприкрытого восторга. — Я только что узнал! Наконец-то! Эта девка Воронцова сама сунула голову в петлю! Родовая война! Мы же их сотрем в порошок! У этого Строганова и людей-то нет! Наши сибирские полки их просто…
— Заткнись, идиот! — рык Голицына был таким, что водитель вздрогнул и инстинктивно вжал голову в плечи и заодно педаль газа до упора. — Просто заткнись и слушай меня внимательно!
Улыбка на лице Барта мгновенно увяла, сменившись растерянным и немного испуганным выражением.
— Что… что случилось, Саша?
— Все случилось, идиот! — Голицын потер виски, пытаясь унять пульсирующую в них боль. — У нас нет времени. Ни секунды. Ты меня слышишь? Поднимай всех! Всех, кто может держать оружие! Гвардию, личную охрану, отставников, псарей, конюхов — всех!
— Но зачем такая спешка? — пролепетал Барт. — Война объявлена с полудня. У нас еще три часа. Мы успеем собрать…
— Мы не успеем ничего, если ты не перестанешь задавать идиотские вопросы! — в голосе Голицына зазвучали истерические нотки. — Слушай приказ! Всех женщин, детей и стариков — немедленно в родовое имение под Петергофом! Всех! Закрыть ворота, активировать защитный барьер на полную мощность. И никого, слышишь, никого не выпускать до девяти утра завтрашнего дня! Ни под каким предлогом!
— Но какой в этом смысл, Саша? — недоуменно спросил Барт. — У Строгановых, по самым оптимистичным данным, хорошо если шестьсот человек наберется. Причем половина из них — это охрана его заводов, они их снять не смогут, согласно указу. А у нас только в столице больше тысячи гвардейцев, не считая резерва! Да мы их просто числом задавим!
Голицын тихо простонал и закрыл глаза. Его окружали одни идиоты. Самоуверенные, напыщенные, неспособные видеть дальше собственного носа. Такие же, каким был его сын. Таким же, каким до сегодняшнего утра был он сам.
— Барт, — он заговорил медленно, отчетливо, как с умственно отсталым. — Сделай то, что я сказал. Просто сделай. Если к полудню все не будут в имении, под защитой, я приеду и пристрелю тебя лично. Ты меня понял?
На том конце провода помолчали.
— Понял, Саша, — испуганно пробормотал Барт. — Все будет сделано.
Голицын, не прощаясь, прервал связь. Он откинулся на спинку сиденья и уставился в окно, на проносящиеся мимо серые фасады петербургских домов. Машина уже мчалась по Невскому, увозя его в его собственный дворец, который на ближайшие сутки должен был стать его крепостью. Или его могилой.
Он достал свой второй, защищенный коммуникатор, тот, по которому велись самые деликатные переговоры. Пальцы, лихорадочно, но уже без прежней дрожи, забегали по списку контактов. Нужно было действовать. Быстро, решительно, отбросив гордость и старые обиды. Сейчас речь шла не о власти и не о деньгах. Речь шла о выживании. О том, чтобы дожить до девяти утра.
Первым он набрал одного сенатора, который был должен Голицыным за поддержку на выборах. Длинные гудки. Никто не отвечал.
Второй звонок — главе крупнейшего банковского дома Империи. С его отцом они вместе проворачивали темные дела на бирже.
— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, — бесстрастно сообщил механический голос.
Третий звонок — князю Юсупову.
— Я на охоте, мне неудобно говорить, — пробурчал в трубку голос, и связь прервалась.
Четвертый, пятый, десятый… Картина была одна и та же. Словно вокруг него образовалась невидимая стена. Глухая, непробиваемая стена молчания. Те, кто еще вчера искал его расположения, лебезил и клялся в вечной дружбе, теперь либо не отвечали, либо находили тысячу предлогов, чтобы немедленно закончить разговор. Он, князь Голицын, глава одного из могущественнейших родов Империи, в одночасье стал прокаженным и чумным, от которого все шарахались, как от огня.
— Боятся… — прошептал князь, и в его голосе было не только удивление, но и толика уважения. — Они боятся.
Но кого? Императора? Да, безусловно. Никто не хотел идти против воли монарха, который ясно дал понять, что Голицыны отныне в опале. Но было в их молчании и что-то другое. В тех редких, обрывочных фразах, которые ему все же удавалось услышать, сквозила не только боязнь гнева государя. Сквозил другой страх. Страх перед Строгановым⁇