Страница 60 из 76
Глава 16
Князь Александр Юрьевич Голицын ехал в Зимний дворец в самом приподнятом настроении, какого не испытывал с того самого дня, когда пламя на дуэльном полигоне поглотило его сына и наследника. Сегодняшний вызов на личную, притом внеплановую, аудиенцию к самому Императору казался ему знаком, перстом судьбы, указывающим на то, что справедливость, наконец, восторжествовала. Все его усилия, все его тайные переговоры, все риски, на которые он шел для усиления позиций при дворе, были не напрасны.
Его черный, гербовый автомобиль, мягко шурша шинами по брусчатке Дворцовой площади, остановился у главного подъезда. Лакей в императорской ливрее распахнул дверцу. Князь вышел, оправив складки на своем безупречном костюме из лучшего английского сукна. Он вдохнул холодный, влажный воздух Петербурга и самодовольно улыбнулся.
Город, еще вчера бившийся в лихорадке хаоса, сегодня был на удивление спокоен. Усиленные патрули полиции на улицах, машины Особого Корпуса на ключевых перекрестках, гвардейские пикеты у правительственных зданий — все это говорило не о панике, а о том, что власть, наконец, взяла ситуацию под контроль. А значит, время слабых и нерешительных прошло. Настало время сильных. Таких, как он.
Князь был уверен, что Император, напуганный недавними событиями, наконец, осознал, что опираться на безродных выскочек, подобных Строганову, — гибельный путь. Этот мальчишка, этот инженер-нувориш, нанес Империи больше вреда, чем все японские шпионы вместе взятые. И теперь, когда барон, по слухам, лежал при смерти, Императору снова понадобились старые, проверенные рода, опора трона. И род Голицыных, один из древнейших и влиятельнейших, был первым в этом списке.
— Князь Голицын, — козырнул ему дежурный офицер в холле, отделанном белым мрамором. — Его Императорское Величество ожидает вас. Прошу.
Голицын проследовал за офицером. Князь ожидал, что его проведут в одну из приемных, где ему, возможно, придется подождать в компании других вельмож. Но его повели по другому маршруту. Через закрытые для посторонних коридоры личных апартаментов императорской семьи. Это было неслыханной честью. Сердце князя сладко заныло в предвкушении. Значит, разговор будет действительно важным и конфиденциальным. Возможно, речь пойдет о новом назначении. Глава Сената? Или, может быть, даже пост в Государственном совете?
Коридоры, по которым его вели, были непривычно оживленными. Сновали адъютанты с папками, в углах стояли усиленные посты гвардейцев в полной боевой выкладке, их лица были серьезны и сосредоточены. Но Голицын не обращал на это внимания, списывая все на последствия недавнего кризиса.
Наконец, личный секретарь государя, сухопарый чиновник с цепкими глазами по имени Анатолий Петрович, остановился у массивной двери.
— Прошу, ваше сиятельство.
Голицын вошел в кабинет. Это было просторное, залитое утренним светом помещение, где строгая функциональность рабочего места сочеталась с имперской роскошью. Огромный письменный стол из красного дерева, заваленный картами и бумагами, книжные шкафы до самого потолка, на стенах — портреты предков Императора в тяжелых золоченых рамах. Сам Николай Александрович стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на раскинувшийся внизу город.
— Ваше Императорское Величество, — начал было князь, отвешивая положенный поклон.
— Давай без чинов, Александр, — не оборачиваясь, произнес монарх. Его голос был спокойным и на удивление усталым. — Проходи, садись.
Голицын, слегка озадаченный таким приемом, прошел и опустился в одно из кресел, обитых темно-зеленой кожей.
— Знаешь, — продолжил Император, все так же глядя в окно, — я всегда помнил о долгах своей семьи. Обо всех долгах. Даже о тех, которым уже не одна сотня лет. Так учил меня отец: Романовы всегда платят по счетам. Это залог стабильности трона.
Князь удовлетворенно кивнул. Он знал, о чем говорит Император. Род Голицыных не раз выручал династию в самые смутные времена. И деньгами, и людьми, и мечом. Пришло время получить плату по этим старым векселям.
— Это всем известно, государь, — мягко проговорил Голицын. — Именно за ваше железное слово и верность долгу вас уважают и друзья, и враги.
— Но вот в чем проблема, — медленно произнес монарх, и в его голосе прорезались ледяные нотки. — Некоторые мои подданные почему-то со временем начинают считать, что эти старые долги дают им право на особые поблажки. Что им позволено чуть больше, чем остальным. Что на их мелкие шалости можно закрывать глаза. И я, признаться, часто так и делал. Во имя старой дружбы, во имя стабильности. Но всему есть свой предел, Александр. Всему.
Император, наконец, обернулся. Его лицо было бледным и осунувшимся, но глаза, обычно добрые и немного печальные, сейчас были холодны и тверды, как сталь. Он медленно подошел к своему столу, но не сел, а оперся на него руками, глядя на Голицына сверху вниз.
— Я закрывал глаза на многое, князь. На твои серые и черные схемы по приобретению активов по всей Империи, которые иначе как рейдерством и не назовешь. На твои бесконечные склоки с другими родами, которые вносили раздор в аристократическое собрание. На твоих людей, которые вели себя, как удельные князьки, творя беззаконие в твоих сибирских вотчинах. Я терпел. Я ждал, что ты одумаешься, что твой аппетит, наконец, утолится.
Он замолчал, и в наступившей тишине стало слышно, как на каминной полке тикают старинные часы. Голицын сидел, как на иголках, не понимая, к чему клонит Император. Ему очень не нравился этот разговор.
— Но ты не одумался. Ты решил, что тебе позволено все. И ты перешел черту, — голос монарха стал тихим, почти шепотом, но от этого шепота у Голицына по спине пробежал холодок. — Ты перешел черту в тот самый день, когда не приволок на порог Лубянки тех, кто пришел к тебе с заманчивым предложением. Предложением, которое сулило тебе отмщение за сына и безграничную власть. Предложением, от которого ты, ослепленный горем и жадностью, не смог отказаться.
Князь застыл, его сердце пропустило удар. Он почувствовал, как ледяные пальцы страха сжимают его горло.
— Я… я не понимаю, о чем вы, государь, — пролепетал он, и его собственный голос показался ему чужим и жалким.
— Не понимаешь? — Император криво усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Сейчас поймешь.
Он протянул руку и нажал на кнопку на селекторе, стоявшем на столе.
— Введите.