Страница 72 из 73
Елена смотрела на меня, ее большие, серьезные глаза пытались заглянуть мне в самую душу. Она молчала, давая мне собраться с мыслями, понимая, что сейчас произойдет нечто важное, нечто, что изменит наши жизни навсегда.
Я глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках, и открыл коробочку. Внутри, на подушечке из черного бархата, лежало кольцо. Но это было не то кольцо, которое дарят аристократкам. Никакого золота или бриллиантов. Оно было сделано из темного, почти черного композитного материала, который я разработал для брони своих дирижаблей, легкого, но невероятно прочного. Поверхность была отполирована до зеркального блеска и казалась теплой на ощупь. Простое, строгое, без единого украшения. И только в центре, вместо камня, в крошечном углублении, мерцала, как живая, крохотная частица чистой, серебристой Пыли. Она пульсировала ровным, спокойным светом, словно крошечное, пойманное в ловушку сердце.
— Я создал его сам, — мой голос прозвучал хрипло, я откашлялся. — Прости, я не силен в таких вещах. Оно, наверное, не похоже на те, что ты видела…
Она молча взяла коробочку, ее пальцы едва заметно дрожали. Она смотрела на кольцо, и в ее глазах отражался его мягкий, пульсирующий свет.
— Оно живое? — прошептала Елена.
— В каком-то смысле, да, — кивнул, почувствовав себя немного увереннее. — Это не просто украшение, Лена. Это почти часть меня. Светящийся сгусток пыли — это приемник, который связан с моей Консолью и моей сигнатурой. — я попытался объяснить это как инженер, но тут же понял, как глупо это звучит. В итоге просто расстегнул рубашку, показав, что на груди висит небольшой кулон, который пульсирует в такт огоньку с кольца — Проще говоря, пока горит этот огонек, значит, я жив. Если он погаснет…
Я не договорил. Она подняла на меня глаза, и я увидел в них не страх, а полное, абсолютное понимание. Елена поняла все. Это была клятва на крови, на технологии, на самой сути этого мира. Это был мой способ сказать: «Даже если я буду на другом конце света, даже если я буду в самом пекле, часть меня всегда будет с тобой».
Воронцова аккуратно достала кольцо из коробочки и надела его на свой тонкий, изящный палец. Кольцо село идеально, темный матовый ободок на ее бледной коже и крошечная, живая искорка в центре.
Слезы, которые она так долго сдерживала, все-таки навернулись ей на глаза, но она не дала им пролиться. Елена лишь улыбнулась мне, и в этой улыбке было все: и горечь предстоящей разлуки, и радость, и безграничная любовь.
— Да, — шепотом ответила, и это простое слово прозвучало для меня громче, чем любой военный приказ. — Да, Кирилл. Я выйду за тебя.
Она подалась вперед, и наши губы встретились. Это был долгий отчаянный, почти яростный поцелуй двух людей, у которых отняли будущее и которые пытались урвать у судьбы хотя бы этот короткий миг. В нем была и горечь, и страсть, и обещание, скрепленное не словами, а биением двух сердец в унисон.
Когда мы, наконец, оторвались друг от друга, чтобы глотнуть холодного ночного воздуха, я посмотрел на ее руку. Кольцо на ее пальце на мгновение вспыхнуло ярче, словно откликаясь на наши чувства.
— Мы поженимся, как только вернусь, — твердо сказал Елене, глядя в глаза. — Это я тебе обещаю.
— Только вернись, — повторила она, как заклинание. — Пожалуйста, просто вернись…
* * *
Предрассветный аэродром Академии был погружен в холодный, промозглый туман. Огромное летное поле, обычно гудящее ревом двигателей и командами техников, сейчас замерло в зловещей, напряженной тишине. У дальних ангаров, похожие на гигантских серых китов, выброшенных на берег, стояли десять стандартных транспортных дирижаблей типа «Орел». Их устаревшие и неуклюжие силуэты выглядели жалко на фоне современных, стремительных моделей, застывших на соседних стоянках.
Погрузка штрафного батальона, как его уже окрестили в кулуарах, проходила в гнетущем молчании. Четыреста курсантов, одетых в старую, потертую полевую форму, строились у аппарелей. Их лица были серыми, как утренний туман, у большинства в глазах читались безнадега и откровенный страх. Это были не бравые солдаты, идущие на подвиг, а приговоренные, которых ведут на эшафот. Никто не шутил, никто не прощался. Они просто шли в чрево этих старых, неповоротливых кораблей, которые должны были стать их братской могилой.
Капитан Строганов стоял у головного дирижабля, наблюдая за погрузкой. Его лицо было абсолютно непроницаемым, как маска из полированной стали. Он не произносил ободряющих речей, не хлопал никого по плечу. Просто стоял, прямой, как натянутая струна, и его присутствие вкупе с ледяным спокойствием действовало на деморализованных курсантов сильнее любых слов. Когда последний боец скрылся в темном трюме, Кирилл включил гарнитуру и по общей связи отдал короткий, жесткий приказ, который услышал каждый в батальоне:
— Слушать мою команду. Я не буду обещать вам славы и медалей. Не буду говорить вам о долге и чести. Я скажу только одно: тот, кто будет беспрекословно выполнять мои приказы, до последнего слова, до последней запятой, вернется домой живым. Тот, кто проявит трусость, нерешительность или, не дай бог, вздумает обсуждать мои решения, умрет. Вопросы?
В эфире висела мертвая тишина.
— Вопросов нет. Конец связи.
В этот момент к летному полю подкатил черный правительственный лимузин. Из него вышли двое: ректор Академии генерал Скобелев и полковник Вяземский. Вяземский был в приподнятом настроении, он едва сдерживал торжествующую ухмылку. Скобелев, наоборот, был хмур и задумчив, он с каким-то странным, изучающим интересом смотрел на Строганова, словно пытался решить сложную шахматную задачу.
— Ну что, капитан, готовы к своему триумфу? — с ядовитой любезностью поинтересовался Вяземский, подходя к Кириллу. — Все в сборе? Никто не сбежал в последний момент?
— Все на месте, господин полковник, — ровно ответил Строганов, козырнув.
— Жаль, очень жаль, — с притворным сочувствием вздохнул Вяземский. Он обвел взглядом старые дирижабли. — Смотрю, ваши хваленые «Валькирии» что-то задерживаются. Не иначе, как в пробку попали.
— И снаряжение ваше новое, — он понизил голос до заговорщицкого шепота, — тоже, представьте себе, где-то потерялось по дороге. Какая досада, придется воевать тем, что есть. Но вы же справитесь, капитан? Вы же у нас гений.
Но Кирилл даже не изменился в лице. Строганов посмотрел на Вяземского, и в его глазах блеснула такая холодная ярость, что полковник невольно отшатнулся.