Страница 65 из 73
Глава 15
Тишина, наступившая после беззвучной вспышки, была абсолютной. Она давила на уши, вгрызалась в сознание, была плотнее и страшнее, чем оглушительный рев недавнего огненного шторма. Ветер лениво шевелил горстку черного пепла, оставшегося на месте, где только что стоял Дмитрий Голицын. Пепел, который еще мгновение назад был наследником одного из знатнейших родов Империи.
Все присутствующие на трибуне замерли, превратившись в каменные изваяния. Генерал Скобелев стоял с полуоткрытым ртом, его лицо, и без того бледное, приобрело землистый оттенок. Секунданты Голицына, корнет и седовласый граф, смотрели на пустующее место с одинаковым выражением тупого непонимания. Старый князь Голицын… он не кричал, не плакал, просто смотрел. Смотрел, как будущее его династии превратилось в горстку праха, разносимого утренним бризом.
Первым очнулся пожилой сенатор, главный судья. Он медленно, словно боясь сломать хрупкую тишину, поднялся со своего места. Его лицо, обычно благодушное и румяное, было серым, но глаза смотрели трезво и холодно. Он был человеком Закона, и даже в этой немыслимой ситуации пытался найти опору в привычных ритуалах и процедурах.
Он прокашлялся, и этот звук прозвучал в мертвой тишине, как выстрел.
— Поединок… окончен, — его голос был хриплым и неуверенным. — Победителем… Победителем объявляется капитан Кирилл Андреевич Строганов.
Эти слова, произнесенные в пустоту, казалось, не имели никакого веса. Они были бессмысленной формальностью на фоне произошедшей катастрофы. Никто не аплодировал и не кричал, все просто смотрели на одинокую фигуру капитана, стоящего в центре арены. Строганов стоял неподвижно, его плечи были опущены, клинок в руке смотрел в землю. Он не выглядел как победитель, скорее как палач, только что закончивший свою страшную работу.
Сенатор перевел взгляд на старого князя Голицына. И в его глазах, помимо шока, появился холодный блеск. Блеск государственного мужа, который видит не только трагедию, но и политическую угрозу. Он подошел к князю, который все еще стоял, как изваяние, глядя на арену.
— Князь, — тихо, но властно произнес сенатор. — Примите мои соболезнования…
Голицын даже не повернул головы.
— Но, — продолжил сенатор, и его голос стал жестче, — я должен вас предупредить. Как главный судья этого поединка и как член Государственного совета.
Только тогда князь медленно повернул к нему голову. Его глаза были пустыми, но в их глубине уже зарождался новый огонь ненависти.
— О чем вы хотите меня предупредить, сенатор? — его голос был обманчиво спокоен. — О том, что какой-то безродный ублюдок только что на глазах у всех убил моего сына?
— Я хочу предупредить вас о последствиях, — отчеканил сенатор, не отводя взгляда. — Ваш сын использовал в поединке боевой артефакт «Печать Ярости». Артефакт, запрещенный не только Дуэльным кодексом, но и Императорским указом. Использование как минимум карается лишением титула и каторгой…
Сенатор сделал многозначительную паузу.
— Я видел его, князь, майор Волков видел его, да в общем-то мы все. Если вы сейчас попытаетесь поднять шум, обвинить капитана Строганова в нечестном поединке, то я буду вынужден инициировать расследование. Полноценное расследование с привлечением Седьмого управления полиции. И я вам гарантирую, что оно закончится не только вашим позором… Вы понимаете, что я говорю?
Князь Голицын молчал, он смотрел на сенатора, его лицо медленно менялось. Шок и горе уступали место ярости, князь перевел взгляд на майора Волкова, который стоял неподалеку, куря сигарету и с безразличием наблюдая за сценой. Потом на генерала Воронцова, который с непроницаемым лицом смотрел на своего будущего зятя. Князь понял, что его загнали в угол, он проиграл эту партию, не начав.
— Вы… вы все были в сговоре, — прохрипел он. — Вы знали, что он победит!
— Не было никакого сговора, князь, — холодно ответил сенатор. — Был только ваш сын, нарушивший закон. И капитан Строганов, который, как оказалось, умеет защищаться лучше, чем вы предполагали. Я вам настоятельно рекомендую принять этот факт. Смириться! В противном случае, вы потеряете не только сына, но и все остальное.
С этими словами сенатор отвернулся и вернулся к судейскому столу, оставив князя одного наедине с его горем, яростью и осознанием полного и сокрушительного поражения. А князь продолжал стоять, и в его глазах больше не было слез.
* * *
Я стоял посреди арены, и мир вокруг меня казался ненастоящим, словно я смотрел на него через толстое стекло. Адреналин, гнавший меня через весь этот ад, отхлынул, оставив после себя лишь пустоту и ноющую боль во всем теле. Мой костюм был порван в нескольких местах, кожа на лице и руках горела от ожогов. Плечо, куда пришелся один из последних ударов Голицына, тупо ныло. Я опустил клинок, его кончик уперся в оплавленный песок. Я победил, но никакой радости или триумфа не было, только всепоглощающая усталость.
— Дорогой хозяин, твое состояние критическое, — раздался в голове обеспокоенный голос Алисы. — Множественные ожоги второй степени, ушиб плечевого сустава, внутреннее кровотечение в области груди. Рекомендую немедленную госпитализацию. Твои резервы Пыли исчерпаны на девяносто семь процентов. Еще один такой бой, и я буду опять собирать тебя по частям!
— Принято, — мысленно ответил ей. — Начинай регенерацию, минимальный уровень, чтобы я мог стоять на ногах.
Я почувствовал, как остатки моей Пыли, послушные приказу Консоли, тончайшими нитями устремились к ранам, начиная свою кропотливую работу, боль немного отступила, но усталость осталась.
Я поднял голову и посмотрел на трибуну. Видел, как сенатор разговаривает с князем Голицыным, как Волков невозмутимо курит. Видел, как генерал Воронцов смотрит на меня с… уважением? А рядом с ним… Елена, она смотрела на меня, и в ее глазах больше не было ужаса, только бесконечное облегчение и обеспокоенность, мой внешний вид говорил сам за себя.
В этот момент старый князь Голицын двинулся с места. Медленно, почти не шатаясь, спустился с трибуны и пошел ко мне. Его секунданты попытались остановить, но он лишь отмахнулся от них. Князь шел по арене, по месту гибели своего сына, и его шаги были тяжелыми, как поступь судьбы. Остановился в нескольких метрах от меня, на его лице не было ни слез, ни горя. Только холодная, выжигающая все изнутри ненависть.
— Ты, — его голос был тихим и скрипучим, как несмазанные петли склепа. — Ты убил моего сына.