Страница 66 из 73
Я молчал, ведь и сказать-то особо нечего. Что его сын сам выбрал свою смерть, когда надел проклятый артефакт?
— Ты думаешь, это конец? — Голицын усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Думаешь, ты победил?
Я устало посмотрел на него.
— Я ничего не думаю, князь. Я просто хочу, чтобы все это закончилось.
— Не закончится! Никогда! — Голицын выпрямился, и в его фигуре появилось что-то от древнего, несгибаемого аристократа. — Я, князь Александр Юрьевич Голицын, объявляю тебя, Кирилл Строганов, кровным врагом моего рода. Где бы ты ни был, что бы ты ни делал, мы найдем тебя. Сотрем твое имя из истории! Это моя клятва на крови моего сына!
Он говорил это публично, перед судьями, перед генералами, перед агентом ИСБ. Фактически это был вызов всей системе. Я криво усмехнулся, чувствуя, как по подбородку стекает струйка крови из разбитой губы.
— Становитесь в очередь, — тихо сказал ему.
И в этот момент рядом с нами, как тень, появился майор Волков.
— Князь, — его голос был ледяным. — Я бы на вашем месте хорошо подумал, прежде чем бросаться такими клятвами.
— А вы, майор, не лезьте не в свое дело! — взвился Голицын. — Это дело чести!
— Чести? — Волков усмехнулся. — Вы говорите о чести после того, как ваш сын вышел на дуэль с запрещенным боевым артефактом?
Он сделал шаг ближе, и его голос понизился до угрожающего шепота.
— Я вам напомню, князь. Если факт использования «Печати Ярости» станет достоянием гласности, то ваш род ждут очень большие неприятности. Не говоря уже о том, что Дуэльный кодекс в таких случаях полностью на стороне победителя. Любая попытка мести будет расценена как прямое посягательство на решение суда и на волю Императора. Последствия, уверяю вас, будут самыми плачевными. Для вас и для всего вашего рода, без каких-либо вариантов. Откупиться не выйдет, не в этот раз!
Волков вытянул руку, с кольца на его пальце вырвался тонкий луч света, проецируя прямо в воздухе перед князем трехмерную запись поединка. Рядом с изображением моего боя с Голицыным бежали столбцы цифр и графиков. Вот силуэт княжича окрашивается в тревожный красный цвет, а над ним появляется надпись: «ВНИМАНИЕ! ОБНАРУЖЕНО НЕСТАНДАРТНОЕ УСИЛЕНИЕ ПЫЛЕВОГО ФОНА. КЛАСС УГРОЗЫ: БЕТА+».
Старый князь смотрел на эту голограмму, и его лицо каменело. Это было неопровержимое доказательство, которое Волков мог в любой момент передать куда следует.
— Что вы решили, князь? — невозмутимо спросил Волков. — Вы настаиваете на своей кровной мести?
Голицын молчал, переводя взгляд с голограммы на меня, потом на Волкова. В его глазах боролись жажда мести и страх за положение. И я понял, что сейчас решается не только моя судьба.
Неожиданно для всех я сделал шаг вперед и активировал купол тишины. Полупрозрачная сфера Пыли накрыла нас с князем, отсекая от остального мира. Все звуки снаружи пропали, мы оказались в вакууме. Сам купол пошел рябью, не давая рассмотреть, что происходит внутри. Князь отшатнулся, не понимая, что происходит.
— Послушай меня, старик, — мой голос был тихим, но в этой звенящей тишине он звучал как приговор. — Мне плевать на твою честь и на твою кровную месть. Ты для меня пустое место. Попробуешь насолить мне на производстве или в бизнесе, я пойму, это всего лишь конкуренция. — Мой взгляд изменился, глаза загорелись холодным зеленым огнем Консоли.
«Анализ ситуации… Прямая угроза Носителю! Активация */*^!@#$%*#…» В углу интерфейса Консоли загорелась новая надпись, отчего удивлённо пискнула Алиса.
Я чувствовал, как Пыль со всего полигона начала движение. Неожиданно, даже для меня, за спиной из серебристого тумана начали формироваться два огромных, призрачных крыла, а несколько шаров Пыли рядом со мной превратились в острые, как бритва, клинки, которые медленно поплыли в сторону князя.
Голицын отступил еще на шаг, его лицо исказилось от ужаса, он затравленно смотрел на стену купола, которая резко стала плотной, не давая ему выйти.
— Но, если ты или твои люди хоть пальцем тронете моих близких, — прошипел я, и от моего голоса, казалось, застывал воздух, — я вырежу весь твой род. Сожгу твои дворцы, пущу по миру всех, кто носит твою фамилию. Уничтожу все, что тебе дорого. А ты… ты умрешь последним в нищете и забвении. Наблюдая за падением своей семьи и каждый день осознавая, что во всем виноват только ты.
Он смотрел на меня, на клинки, висящие в воздухе, на мои горящие глаза, и его аристократическая спесь, и ярость, все это исчезло, уступив место страху как минимум за свою жизнь. По лицу князя стало понятно, он мне поверил. Сделав меня одиночкой, мне будет нечего уже терять.
Я убрал купол, клинки и крылья за моей спиной растворились в воздухе.
— Так что вы решили, князь? — снова спросил Волков, словно ничего не произошло. — Вы согласны забыть о мести?
Голицын не мог говорить, просто кивнул, повернулся и, ни на кого не глядя, побрел прочь с арены в сопровождении секундантов.
Я смотрел вслед уходящему князю, и вся сила, которые только что демонстрировал, покинули меня. Ноги подкосились, и я пошатнулся, мир перед глазами снова поплыл. Я едва не упал, но в последний момент меня подхватили чьи-то сильные руки.
— Тихо, тихо, капитан, — услышал я над ухом голос генерала Воронцова. — Бой окончен, ты победил. Хотя, черт тебя побери, я не понимаю как⁈
— У всех есть маленькие секреты, генерал — прохрипел в ответ.
Он помог мне выпрямиться, его рука крепко держала меня за плечо. Я поднял голову и увидел Елену, она стояла прямо передо мной, капюшон сполз, и я видел ее лицо, заплаканное, но сияющее.
Елена ничего не сказала, просто шагнула вперед и обняла меня. Крепко, отчаянно, словно боясь, что я сейчас растворюсь в воздухе, как Голицын. Я чувствовал, как она дрожит. Обнял ее в ответ, одной рукой, потому что вторая висела плетью, и уткнулся лицом в ее волосы, пахнущие дождем и чем-то еще, родным и теплым.
И в этот момент вся моя броня, что держалась на боевом протоколе, полностью рухнула. Я снова стал просто человеком, смертельно уставшим, израненным, но живым.
— Все хорошо, — прошептал ей. — Все кончено.
— Ты живой, — прошептала она в ответ, и я почувствовал, как ее слезы капают мне на плечо. — Ты живой…
Она отстранилась и посмотрела мне в лицо, ее руки легли мне на щеки. Она смотрела на мои раны, на кровь, на ожоги, и в ее глазах была такая боль, словно все это было на ее собственном лице.