Страница 42 из 73
Елена медленно подошла к моей кровати, взгляд упал на перевязанное плечо, на бинты, пропитавшиеся кровью. Она протянула руку и очень осторожно, почти невесомо, коснулась повязки. Я вздрогнул от ее прикосновения.
— Больно? — прошептала она.
— Терпимо, — так же тихо ответил я.
Она не отдернула руку. Вместо этого она села на край кровати и просто смотрела на меня. В ее глазах больше не было ужаса, только бесконечная, глубокая печаль и какая-то болезненная нежность.
— Я случайно увидела запись… — сказала Елена.
Я молча кивнул, значит, теперь она знает почти все. Конец сказке о загадочном курсанте-инженере.
— Теперь ты меня боишься? — спросил прямо, глядя ей в глаза.
Елена долго молчала, ее взгляд скользил по моему лицу, словно пыталась найти в нем ответ.
— Сначала… да, — наконец призналась она. — Когда я увидела… как ты… Это было страшно. Ты был похож не на человека, а на… машину, холодную и безжалостную. Но потом… — она перевела дух. — Потом я поняла. Они пришли, чтобы убить тебя и ты просто делал то, что должен был. Ты защищался и защищал своих людей.
Она снова посмотрела на мое раненое плечо.
— Они сделали тебе больно. И я… я ненавижу их за это.
В ее голосе прозвучала такая искренняя, такая яростная ненависть, что я невольно вздрогнул. Она не боялась меня, она боялась за меня. Елена вдруг подалась вперед и крепко обняла меня. Я застыл от неожиданности, ее тепло, ее запах, запах дождя и каких-то полевых цветов, окутали меня. Воронцова прижалась ко мне, как испуганный ребенок, и я почувствовал, как ее плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.
— Я так боялась… — прошептала она мне в плечо. — Отец сказал, что Ржевский поехал к твоей мастерской, а потом резко сорвались гвардейцы. Это означало, что на тебя напали… Я думала, что сойду с ума. Думала, что больше никогда тебя не увижу.
Я неловко, здоровой рукой, обнял в ответ. Впервые за долгое время я почувствовал себя не машиной или солдатом, а просто человеком, уставшим, раненым, но живым.
— Все в порядке, — пробормотал я. — Все уже закончилось.
Мы сидели так в тишине, которая была красноречивее любых слов. Лед, между нами, окончательно растаял. И я понял, что больше не могу и не хочу ее обманывать. Она имела право знать, не всю правду, конечно, но хотя бы ее часть.
— Алиса, протокол «Тишина», — мысленно скомандовал я.
Вокруг нас возник едва заметный, мерцающий купол, отсекающий нас от внешнего мира, от любых прослушивающих устройств, Елена удивленно огляделась.
— Что это?
— То, что позволит нам поговорить откровенно, — я осторожно высвободился из ее объятий и посмотрел ей в глаза. — Елена, я должен тебе кое-что рассказать. О своем прошлом, ты готова это услышать?
Она молча кивнула, ее лицо было серьезным и сосредоточенным.
И я начал рассказывать о полётах на дирижабле отца, поход в аномалию, о вызволении отца из плена пиратов, службе в Корпусе, проблемах с Орловым, о битве в Лисьей Норе. В общем описал внедрение в ряды предателей. Про резню в порту говорить не стал, ей явно хватит того, что Елена видела на кадрах.
Я говорил, а она слушала, не перебивая, не отводя взгляда. Я видел, как в ее глазах ужас сменяется состраданием, а сострадание пониманием. Елена, наконец, поняла, почему я такой, почему я не доверяю людям, почему всегда готов к худшему, почему не могу жить, как все. Моя «хромота», моя циничность, моя одержимость безопасностью, все это обрело смысл.
— Вот почему я не хотел впутывать тебя в свои дела, — вздохнув, закончил свой рассказ. — Мое прошлое всегда будет идти за мной по пятам. И любой, кто окажется рядом со мной, будет в опасности.
Елена долго молчала, а потом она снова взяла мою руку в свои.
— Теперь я понимаю, — сказала она тихо. — Я не боюсь твоего прошлого, Кирилл. Я боюсь твоего будущего, боюсь, что однажды оно тебя убьет.
Она посмотрела на меня с такой нежностью и болью, что у меня перехватило дыхание.
— Я не могу просить тебя измениться, — продолжила она. — Это было бы нечестно, но я могу быть рядом, если ты позволишь.
Я смотрел на нее, на эту хрупкую, но невероятно сильную девушку, которая не отвернулась от меня, узнав мою самую страшную тайну. Которая была готова разделить со мной мою проклятую судьбу. И я понял, что влюбился безнадежно и окончательно, как мальчишка.
— Я позволю, — ответил я, и в этих двух словах было все: и обещание, и клятва, и надежда. — Но я не позволю никому к тебе приблизиться, даже если для этого придётся сжечь всю столицу.
Елена удивлённо посмотрела на потолок, где в причудливые узоры начала складываться Пыль, затем снова на меня.
— У тебя глаза горят зелёным огнём — с каким-то детским восторгом прошептала Елена, а затем, хитро улыбнувшись, спросила — Похоже, у меня появился личный дракон?
— Как пожелаешь, моя принцесса…
Наша хрупкая идиллия, рожденная посреди стерильной белизны госпитальной палаты, была разрушена грубо и бесцеремонно. Дверь распахнулась без стука, и на пороге, словно материализовавшись из ночного кошмара, появился княжич Дмитрий Голицын. У меня будет серьёзный разговор с Волковым…
Он был один, без своей обычной свиты подпевал. И от этого его фигура казалась еще более зловещей. Одетый в безупречный черный костюм, с идеально уложенными волосами, он выглядел как аристократ с рекламного плаката. Но в его глазах, холодных и прозрачных, как осколки льда, была откровенная и неприкрытая ненависть.
Елена инстинктивно вскочила, заслоняя меня собой, как будто ее хрупкое тело могло защитить меня от той темной ауры, что исходила от князя.
— Дмитрий! Что ты здесь делаешь⁈ — в ее голосе звенел металл. — Тебя никто не звал!
Голицын даже не удостоил ее взглядом. Он смотрел мимо нее, прямо на меня, и на его тонких губах играла ленивая, презрительная усмешка.
— Леночка, не будь так негостеприимна, — его голос был мягким, бархатным, но от этого бархата по коже бежали мурашки. — Я пришел всего лишь навестить больного. Проявить, так сказать, христианское милосердие к нашему общему… знакомому.
Он плавно обошел ее, подошел к моей кровати и остановился, засунув руки в карманы брюк. Он смотрел на меня сверху вниз, как энтомолог смотрит на пришпиленное к доске насекомое.
— Ну, как вы себя чувствуете, капитан? — поинтересовался он с деланым сочувствием. — Надеюсь, ранение не слишком серьезное? Было бы обидно, если бы такой… выдающийся курсант выбыл из строя из-за какой-то царапины.