Страница 19 из 73
— Право защищать свою территорию, — усмехнулся я. — В его мире вы принадлежите ему. По праву рождения, по праву статуса. А я чужак, который вторгся в его владения и посмел заговорить с его… вещью. Это была нормальная реакция самца, защищающего свою самку.
— Я не вещь! — ее голос зазвенел от возмущения. — И я ему не принадлежу! Наши отцы действительно поговаривают о помолвке, но это еще ничего не значит. Я сама буду решать свою судьбу.
— Будете? — я повернулся к ней и посмотрел ей в глаза. — В вашем мире, Воронцова, у женщин не так много выбора, как вам кажется. Особенно у женщин вашего круга. Брак, это не вопрос любви, это вопрос слияния капиталов и укрепления политических союзов. И союз родов Голицыных и Воронцовых выглядит очень… перспективно.
Она отвернулась, я попал в точку. Она была умна, горда, независима, но она была плоть от плоти этого мира, и она знала его правила лучше, чем я.
— Я найду способ, — упрямо сказала она, но уже не так уверенно.
Мы снова помолчали. Я чувствовал, что должен что-то сказать, как-то сгладить неловкость.
— Я тоже хотел бы извиниться, — сказал я. — За сегодняшний спектакль. Я понимаю, что это могло выглядеть, как дешевое позерство.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах я снова увидел тот самый интерес.
— Так зачем вы это сделали? Вы ведь понимали, на что идете.
— Я уже говорил. Я принял бой на их условиях. Если бы я пришел в простой курсантской форме, они бы до конца моего обучения видели во мне лишь забитого простолюдина. А теперь…теперь они видят врага. Это лучше. Врага уважают, или, по крайней мере, боятся. А забитых просто топчут.
— Но цена… — прошептала она. — Дмитрий этого так не оставит. Он вызовет вас.
— Я знаю, — кивнул я. — Я к этому готов.
Мы пошли по аллее рядом. Наши шаги гулко отдавались в ночной тишине.
— Почему вы так не похожи на других? — вдруг спросила она, нарушив молчание. — Все остальные… из простолюдинов…они стараются быть тише воды, ниже травы. А вы… вы словно намеренно идете напролом.
— Потому что у меня нет времени на то, чтобы быть тише воды, — ответил я. — И потому что я знаю, что бывает с теми, кто пытается прогнуться. Их просто ломают, я видел это много раз.
Я рассказал ей немного о своей службе. Разумеется, ту версию, которую для меня состряпал Волков. О сыне купца, который пошел в армию, чтобы выбиться в люди. О службе на границе, о первых боях, о ранении. Я говорил об этом сухо, отстраненно, как о чем-то давно прошедшем. Но она слушала, и я видел в ее глазах не жалость, а понимание.
— Значит, ваша хромота… это оттуда? — спросила она.
— Да, — кивнул я. — Память о старых ошибках.
Мы дошли до развилки, одна дорожка вела к моему убогому восточному крылу, другая, к ее апартаментам в центральном корпусе.
— Мне пора, — сказала она.
— Мне тоже.
Но мы продолжали стоять, словно не в силах расстаться.
— Кирилл… — впервые она назвала меня по имени. — Будьте осторожны.
— Я всегда осторожен, Елена, — так же впервые ответил я.— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Она развернулась и быстро пошла по своей дорожке, не оглядываясь. А я еще долго стоял и смотрел ей вслед, на ее хрупкую, но гордую фигуру, исчезающую в ночной тьме. И я понимал, что эта ночь, этот разговор под старыми липами, был куда важнее любого бала. Сегодня мы перестали быть просто курсантами Воронцовой и Строгановым. Мы стали Еленой и Кириллом. И это было куда опаснее любой дуэли с Голицыным. Потому что, если ненависть врага можно просчитать, то зарождающееся чувство в сердце гордой аристократки было переменной, которую не могла вычислить даже моя Консоль.