Страница 39 из 78
Матвеев не стал уклоняться или ставить блоки. Он просто сделал шаг им навстречу, принимая их атаку. Первый бандит нанес удар ножом, целясь в живот. Но лезвие скользнуло по скрытому под курткой бронежилету. Глаза нападавшего расширились от удивления, и в этот момент рука Матвеева, огромная, как медвежья лапа, обхватила его шею. Раздался короткий, влажный хруст, и тело бандита безвольно обмякло.
Второй успел увидеть смерть своего подельника, и в его глазах мелькнул страх. Он попытался отскочить, но было поздно. Матвеев, не выпуская из одной руки уже мертвого врага, второй рукой просто схватил его за плечо и с силой впечатал в кирпичную стену. Удар был такой силы, что, казалось, весь переулок содрогнулся. Голова бандита неестественно дернулась, и он затих, сползая по стене и оставляя на ней кровавый след. Два трупа за три секунды. Это был стиль «Бати». Грубо, прямолинейно, эффективно.
Третий противник, вооруженный кастетом, оказался умнее. Он не полез напролом, а бросился на Синицына, который казался самым хрупким из нас. Он нанес быстрый, размашистый удар, целясь в висок.
Но Синицын был не хрупкой барышней, скорее змеей. Ушел от удара легким, почти танцующим движением, и в то же мгновение его нога взметнулась вверх. Кончик его ботинка с точностью врезался в запястье противника, державшее кастет. Бандит взвыл, роняя кастет, и схватился за раздробленную руку. Синицын не дал ему опомниться. Второй удар, короткий, как выстрел, коленом в пах. Противник согнулся пополам, захлебываясь собственным криком. И завершающий, третий удар, локтем в основание черепа. Тело рухнуло на землю, как мешок. Синицын даже не запыхался.
Оставался Ломов, ему достался тот, которого я оглушил мусором. Бандит уже выбирался из-под ящиков, пытаясь дотянуться до своего пистолета. Но Ломов не дал ему этого шанса. Просто подошел и со всей своей медвежьей силищей наступил ему на кисть руки, лежавшую рядом с пистолетом.
Крик, который вырвался из горла бандита, был нечеловеческим. Это был визг существа, которому только что перемололи в крошево все кости в руке. Ломов поднял ногу, и мы увидели то, что от нее осталось, бесформенное, кровавое месиво.
Бой был окончен. Все заняло не больше пятнадцати секунд. Два трупа, один в глубоком нокауте и, скорее всего, с переломом шеи, и один, корчащийся на земле от боли, с раздробленной рукой и ногой.
Мы стояли в тишине, нарушаемой лишь стонами раненых и нашим тяжелым дыханием. Я подошел к тому, кто еще был в сознании. Он лежал на земле, прижимая к себе размозженную руку, и смотрел на нас глазами, полными боли. Я присел перед ним на корточки.
— Больно? — спросил я с искренним, как мне показалось, сочувствием.
Он что-то промычал в ответ, из его рта текла слюна, смешанная с кровью.
— Будет еще больнее, если ты сейчас же не скажешь мне, кто вас послал, — мой голос стал ледяным. Я достал из кармана свой охотничий нож и медленно провел лезвием по его щеке, оставляя тонкий красный порез.
— Я… я не знаю… — прохрипел он. — Муха… его так кличут… он сказал, надо проверить… заезжих…
— Муха, значит, — я кивнул. — Хорошая кличка, жаль, что недолгая. Так вот, слушай сюда, ты, насекомое. Ты сейчас поползешь к своему Мухе. И передашь ему от Волчка и «Иркутских», что проверка прошла успешно. И что мы готовы к серьезному разговору. И если у него есть работа, мы готовы ее выполнить. Но если он или кто-то из его шестерок еще раз попробует надавить нас вот так, по-тупому, — я сильнее нажал на нож, и он снова взвизгнул, — то в следующий раз я не буду таким добрым. В следующий раз я вырежу весь ваш муравейник, начиная с твоего Мухи. Ты меня понял?
Он судорожно закивал, его глаза наполнились слезами от боли и страха.
— Вот и отлично, — я встал и вытер лезвие ножа о его куртку. — А теперь ползи. И чтобы духу твоего здесь не было.
Я посмотрел на второго, которого вырубил Синицын. Он начинал приходить в себя, стонал.
— Ломов, помоги его товарищу тоже вспомнить дорогу домой.
Ломов понимающе хмыкнул, подошел и с размаху пнул лежащего в бок. Раздался треск ломаемых ребер и новый стон.
— Все, парни, уходим, — скомандовал я. — Скоро здесь будет полиция.
Мы развернулись и, не оглядываясь, пошли прочь из этого вонючего переулка, оставляя за спиной два трупа, двух покалеченных ублюдков и громкую, кровавую заявку на свое место в криминальном мире этого города.
Наша новая квартира встретила нас запахом дешевого антисептика и молчаливым напряжением. Остальные парни, услышав по условному сигналу, что мы возвращаемся, уже ждали нас. Никто не задавал вопросов, но по их глазам я видел, что они все понимают. Видели нашу окровавленную одежду, сбитые костяшки на кулаках Ломова и холодный блеск в глазах Синицына.
— Умыться, переодеться, — коротко бросил я, проходя в свою комнату. — Через десять минут всем собраться на кухне.
Это был наш ритуал, который я ввел еще после «Лисьей Норы». Никакого пьяного бахвальства, никакого «разбора полетов» на эмоциях. Только холодный, трезвый анализ. Каждая операция, даже самая успешная, должна быть препарирована, как лягушка на уроке биологии. Найти ошибки, выявить слабые места, сделать выводы. Это спасало жизни. Через десять минут мы сидели на тесной, прокуренной кухне…
— В целом, — закончил я разбор, — задачу выполнили, заявку сделали. Теперь ждем ответной реакции. Будьте начеку, следующие несколько дней никуда не выходим, сидим тихо. Они должны сами нас найти.
И нас нашли даже быстрее, чем я ожидал.
Прошло всего два дня. Мы сидели в нашей берлоге и ждали, когда дернется ниточка. Парни чистили оружие, играли в карты, травили байки. Но напряжение не спадало, все понимали, что сейчас решается наша дальнейшая судьба в этом городе. Либо нас примут в игру, либо попытаются вырезать под корень, чтобы другим неповадно было.
На третий день, под вечер, в нашу дверь постучали. Не нагло, как полиция, не робко, как соседи. Три коротких, уверенных стука.
Все в комнате замерли. Матвеев, который сидел ближе всех к двери, молча поднялся, его рука легла на рукоять пистолета, торчащего из-за пояса. Я кивком указал остальным занять позиции. Через секунду квартира превратилась в смертельную ловушку.
— Кто? — пробасил Матвеев, подойдя к двери.
— От Мухи, — раздался с той стороны спокойный, чуть гнусавый голос. — К Волчку есть разговор.
Ниточка дернулась…