Страница 24 из 44
Глава 12
Глава 12
Глава 12
Лёва
Когда взрослые думают, что дети ничего не понимают, это даже не смешно.
Это удобно.
Им проще верить, что если говорить тише, закрывать двери и не ругаться при тебе совсем уж матом, то ты как будто живешь в другой версии дома. В безопасной. В детской. Только проблема в том, что дети не слушают слова. Они слушают, как в квартире меняется воздух.
Я всегда знал, когда у папы плохой день. Даже если он приходил тихо. Даже если улыбался. Даже если покупал пирожные. По тому, как мама начинала двигаться быстрее. Как будто хотела заранее всё сделать идеально, чтобы ничего не рвануло. По тому, как она мыла чашку дольше обычного. По тому, как в коридоре становилось тесно, хотя никто еще не кричал.
Когда они наконец поссорились по-настоящему, я не удивился. Только испугался. Не за то, что они разведутся. Это я, кажется, давно где-то внутри уже понимал. А за маму. Потому что папа, когда ему больно, делает так, что всем вокруг тоже должно стать больно. Не специально, наверное. Хотя кто его знает.
В воскресенье он должен был забрать меня в двенадцать.
С утра я нервничал так, как будто иду не к собственному отцу, а на экзамен, где нельзя ошибиться. Мама делала вид, что всё обычно. Испекла омлет, поставила чай, даже спросила, не хочу ли я надеть ту толстовку, что подарила Зоя. Но я видел, что у нее тоже руки чуть дрожат. Не сильно. Чуть-чуть. Как перед важным звонком.
— Если не захочешь куда-то идти, просто скажи, — сказала она, когда я уже обувался.
— Угу.
— И если он начнет говорить про меня…
— Я знаю. Сказать, что не хочу это обсуждать.
Она кивнула.
Мне было жалко ее в этот момент. Не как ребенка жалеют взрослого. А как одного человека жалеют за другого. У нее глаза были уставшие, но какие-то другие. Живые больше. Как будто она плохо спит, но зато проснулась.
Папа приехал ровно в двенадцать. Это уже было странно. Он никогда не приезжал ровно. Или опаздывал, или врывался раньше времени, как будто все должны подстроиться под его появление.
Я открыл дверь сам.
Он стоял на пороге с пакетом из булочной и выглядел… не знаю. Не жалко. Не страшно. Просто не как обычно. Тише.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Готов?
— Да.
Мама вышла в коридор. Они посмотрели друг на друга, и я сразу почувствовал, как воздух натянулся. Но никто не начал. Уже победа.
— Верну к четырем, — сказал папа.
— Хорошо, — ответила мама.
Пауза.
— Если что, телефон у него заряжен.
— Понял.
Вот так они и разговаривали теперь. Как люди, у которых был когда-то общий дом, общая кровать, общая жизнь, а теперь — расписание и инструкции. Мне от этого было странно. Но не хуже. Наверное.
Мы вышли во двор, сели в машину. Папа включил печку и радио, потом сразу выключил радио. Видимо, понял, что музыка сейчас только мешает.
— Булку будешь? — спросил он, кивая на пакет.
— Потом.
— Окей.
Минут пять мы ехали молча. Я смотрел в окно и думал, что если бы сейчас кто-то увидел нас со стороны, то решил бы: обычный отец везет сына куда-то на выходной. И не понял бы, сколько всего в этой тишине.
— К Косте сначала? — спросил папа.
— Давай.
Костя мне нравился. У него дома всегда было много странных штук: провода, старые микрофоны, кассеты, плакаты, кружки с дурацкими надписями. И он не разговаривал со мной как с маленьким. Это вообще редкость.
В мастерской пахло деревом, пылью и кофе. Костя дал мне наушники, включил запись моря, которую делал для какого-то спектакля, и начал показывать, как накладывают шумы. Папа сидел рядом, сначала пытался объяснять, потом замолчал и просто смотрел. Может, потому что сам любил это всё. Может, потому что не знал, как со мной быть без объяснений.
Потом мы пошли есть пиццу. Маленькая пиццерия у порта, там всегда пахнет тестом и чесноком, и столы липковатые, но вкусно. Раньше мы иногда ходили туда втроем. Сегодня были вдвоем, и это ощущалось, как если бы из песни вынули одну ноту, а мелодия всё равно идет.
— Как школа? — спросил папа.
— Нормально.
— Скрипка?
— Я не играю на скрипке.
Он моргнул.
— Точно. Это… я перепутал.
Я чуть не закатил глаза. Он реально перепутал меня с кем-то из чужих детей? Или просто сказал первое “детское” слово, которое пришло в голову? Я хожу на гитару уже два года. Но ладно. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.
— Я на гитаре, — сказал я.
— Да. Прости.
И впервые за долгое время я увидел, что ему правда неловко. Не потому, что его поймали. А потому, что он понял, как мало знает.
Мы ели молча. Потом он вдруг отложил вилку.
— Лёв. Я хочу сказать… — Он запнулся. — Я знаю, что облажался.
Ненавижу, когда взрослые говорят “облажался”, “накосячил”, “перегнул”. Как будто они велосипед уронили, а не жизнь.
Но я молчал.
— Я не прошу, чтобы ты меня понял прямо сейчас, — продолжил он. — И не прошу не злиться. Просто хочу, чтобы ты знал: я стараюсь не делать хуже.
Это прозвучало… странно. Не как обещание “я всё исправлю”, к которым я уже не очень отношусь серьезно. А как будто он сам не уверен, что может лучше, но хотя бы пытается не ломать дальше.
— Ладно, — сказал я.
— Это всё?
— А что я должен сказать?
Он усмехнулся. Печально.
— Справедливо.
Мы доели пиццу, потом пошли к морю. Ветер был холодный, чайки орали, как ненормальные. Папа купил мне какао, себе кофе. Мы стояли у парапета, и он вдруг спросил:
— Мама правда снова поет?
Я напрягся.
— А что?
— Ничего. Просто спрашиваю.
Вот тут я почувствовал ту самую вещь, которую всегда чувствовал рядом с их разговорами. Скользкость. Когда вроде бы вопрос простой, а внутри него что-то ещё. Опасное.
— Если ты будешь опять про маму, я не хочу, — сказал я.
Он сразу кивнул.
— Понял. Не буду.
И правда не стал. Это было настолько непривычно, что я даже посмотрел на него еще раз. Он стоял с кофе, ветер трепал ему волосы, и он выглядел старше, чем я привык. Не в смысле морщин. А как будто усталость наконец стала видна снаружи.
— Она красиво поет, — сказал я сам, неожиданно для себя.
Он повернул голову.
— Я знаю.
И это “знаю” прозвучало так, что я почему-то ему поверил. Наверное, когда-то он действительно это знал. До всего.
Когда он привез меня домой, мама открыла дверь почти сразу. Как будто стояла в коридоре и ждала. Хотя, конечно, не стояла. Или стояла. Не знаю.
— Ну как? — спросила она.