Страница 2 из 44
Глава 1
Глава 1
Глава 1
Илья
Я не собирался уходить далеко.
Это звучит жалко, я знаю. По-мужски жалко, по-актерски даже. Вышел, хлопнул дверью, дал сцену, оставил после себя дрожащие стаканы в буфете — и думаешь, что тебя сейчас кинутся догонять. Или хотя бы позвонят через десять минут. Или через полчаса. Или ночью, когда остынут. Особенно она. Особенно Марта, которая двенадцать лет подряд подбирала за мной все осколки — от разбитых тарелок до разбитой самооценки.
Я вышел из дома без шапки, без сигарет, без плана. Ночной ветер с моря ударил в лицо мокрой солью, как мокрым полотенцем. У нас в городе март всегда такой — гнилой, ветреный, с сырым холодом, который залезает под кожу и там уже живет. Фонари на набережной светили в туман, будто сами не были уверены, зачем стараются. Где-то скрипела вывеска круглосуточной аптеки. Дворовый пес тявкнул мне вслед и замолк, будто тоже понял: не до него.
Я дошел до угла, остановился, сунул руки в карманы и только тогда понял, что пальто не взял. На мне была старая джинсовка, под ней свитер, надетый на голое тело, и злость. Злость грела лучше шерсти. Первые десять минут.
Потом пришла обида.
Нет, не так. Обида была сразу, просто сначала она была смешана с алкоголем, с адреналином, с привычной мужской спесью: как это меня, меня, Илью Белова, из дома выставляют? Меня, которого еще пять лет назад весь этот город знал по имени. Меня, кому хлопали стоя на фестивале в Ярославле. Меня, про кого писали: «нерв новой провинциальной сцены», «режиссер с редкой внутренней температурой». Я привык считать, что мне можно больше, чем другим. Талантливым мужчинам вообще многое прощают. Особенно в маленьких городах, где талант — как экзотическая болезнь: все боятся, но восхищаются.
Марта тоже прощала.
Сначала потому, что любила. Потом потому, что жалела. Потом — потому что не знала, как иначе жить.
Я шел по набережной и думал об этом так, будто речь шла не обо мне. Как будто какой-то другой мужчина годами приходил домой с глазами больной собаки и руками виноватого подростка, а женщина напротив сажала его за стол, наливала суп, слушала, как его опять не поняли, опять подставили, опять обошли, опять взяли на место какого-то бездаря, а не его, гения, ранимого и сложного.
Сложного. Господи, какое удобное слово.
Им можно прикрыть всё что угодно — пьянство, измены, истерики, безденежье, жестокость, трусость. Я сложный. Значит, мне можно. Значит, если я не ночую дома — это не подлость, а внутренний кризис. Если я ору на сына — это не слабость, а нервное истощение. Если я сплю с актрисой из нового состава — это не предательство, а потребность чувствовать себя живым.
Я остановился у парапета и перегнулся через холодный металл. Внизу вода была черной, густой, как нефть. Волны лизали бетон, вяло, зло. Я вдруг подумал, что если сейчас полезу в карман за сигаретами, а сигарет нет, то, возможно, это первый честный символ за последние годы: я даже курить нормально без нее не умею. Всё дома. Всё у Марты. Таблетки от головы, запасная зарядка, деньги, документы, чистая футболка, жизнь — всё у нее.
Я засмеялся. Тихо, без радости. Со стороны, наверное, выглядел сумасшедшим.
Телефон в кармане завибрировал, и сердце дернулось так быстро, что я даже не успел разозлиться на себя за эту надежду. Марта? Конечно Марта. Сейчас скажет своим усталым ровным голосом: «Хватит мерзнуть, иди домой». Я уже почти услышал эту интонацию — без тепла, но с привычной ответственностью.
На экране было другое имя.
Рита.
Я смотрел на него несколько секунд и не отвечал. Потом все-таки провел пальцем.
— Алло.
— Ты где? — Ее голос был заспанный, недовольный. — Я тебе три раза звонила.
— На улице.
— Очень информативно, Илья, спасибо. — Зевок, шорох одеяла. — Ты опять нажрался?
Рита была актрисой в нашем театре. Двадцать восемь лет, красивые ключицы, тяжелые темные волосы, привычка носить мужские рубашки поверх белья и смотреть на мир так, будто он ей задолжал. Полгода назад у нас случился роман. Если это вообще можно назвать романом. Скорее — обмен иллюзиями. Она хотела взрослого, талантливого, надломленного мужчину. Я хотел, чтобы на меня снова смотрели, как на центр вселенной. Совпали.
— Не твое дело, — сказал я.
— О, началось. Значит, точно нажрался. — Она помолчала. — Ты у нее был?
У нее. Даже имени не произнесла. Марта для Риты была не человеком, а декорацией, которую неудобно обходить по пути на сцену.
— Был, — ответил я.
— И?
Я посмотрел на воду. На свои пальцы, побелевшие на перилах.
— Она меня выгнала.
Пауза.
Потом Рита села, я даже услышал, как скрипнул диван.
— В смысле выгнала?
— В прямом.
— И ты где теперь?
Хороший вопрос. Где я теперь?
Не дома. Не у Риты. Не в театре. Не в себе.
— Не знаю.
Она вздохнула — резко, раздраженно, будто я подвел ее, а не собственную жизнь пустил под откос.
— Приезжай ко мне, — сказала наконец. — Только тихо. У меня с утра репетиция.
И в этом «только тихо» вдруг оказалось всё. Весь наш роман. Вся его цена. Она не сказала: «Что случилось?» Не спросила: «Ты в порядке?» Не рассмеялась, не испугалась, не начала меня спасать. Она просто обозначила условия: приезжай, но не мешай. Будь удобным.
Удобным. Как я когда-то требовал от Марты.
— Не хочу, — сказал я и сам удивился.
— Что?
— Не хочу к тебе.
— Илья, ты совсем охренел?
— Возможно.
Она помолчала. Потом усмехнулась, холодно, зло.
— Это из-за жены? Вспомнил про семью?
Я закрыл глаза. Ветер бил по векам солью.
— Не начинай, Рит.
— Нет, это ты не начинай. Полгода ты рассказывал мне, как вы давно чужие, как живете ради ребенка, как она тебя душит, не понимает, кастрирует своим правильным лицом, а теперь тебя выставили за дверь, и ты решил поиграть в страдальца?
Каждое слово било точно. Может, потому что все они когда-то были моими.
— Спокойной ночи, — сказал я.
— Иди к черту, Илья.
— Уже иду.
Я сбросил вызов и убрал телефон. Пальцы дрожали — от холода, от злости, от стыда. Рита не была плохой. Просто не Марта. Не человек, который вытаскивает тебя из ямы просто потому, что ты дышишь рядом. Не человек, который помнит, что ты ненавидишь липкий мед, но любишь горячий хлеб. Не человек, который ночью молча кладет у кровати стакан воды, потому что знает: ты опять проснешься с сухим ртом после пьянки.