Запрещённый приём

Глава 94. Тим

Глава 94. Тим

Я нервничал, но на этот раз нервозность была другого свойства. Не страх отвержения — с этим было покончено в первый визит Аны, когда мама, к моему изумлению, сразу заприметила её «умные глаза и верные руки», а папа оценил, что она слушает, не перебивая. Нет.

Я боялся разочарования. Контраста. Что после сытой, шумной, пахнущей землёй и дымом свободы Джонсленда, этот мой отчий дом — уютный, предсказуемый, пахнущий яблочным пирогом и лаковым полом — покажется Ане... мелковатым. Скучным. Лишённым той самой философии.

— Ты мрачнее тучи, — Ана ткнула меня пальцем в щёку, пока я искал место для машины на заставленной соседскими авто улице нашего старого района.— После твоих бескрайних полей и папиных костров... Здесь же просто дом, — буркнул я.— Именно, Тим, — она улыбнулась. — Просто дом. Где живут твои родители, которые любят тебя. В этом и есть вся прелесть.

И как всегда, она оказалась права.

Нас встретил не звонок ухоженного дверного звонка, а распахнутая настежь дверь и голос мамы, Хелен, несущийся с кухни:— Идут, Дэвид, идут! Тимми, веди Ану сразу сюда, тесто сейчас убежит!

Дом был не безупречным, а живым. На вешалке — папина рабочая куртка рядом с маминым плащом. На полке в прихожей — мои детские кубки за «Лучшего нападающего» в окружной лиге, рядом с вазой, которую я слепил в пятом классе. Пахло корицей, тушёной говядиной и... краской? Да, откуда-то шёл едкий, знакомый запах.

— Папа что-то красит? — спросил я, направляясь на кухню.— Балкон, — донёсся отцовский голос из глубины квартиры. — Добро пожаловать, заходите, не стесняйтесь!

На кухне царил привычный, слаженный хаос. Мама, в фартуке, усыпанном мукой, помешивала что-то в кастрюле.— Обниматься не буду, руки в тесте! — заверещала она. — Ана, родная, спасай! Лук почисть, он там, в сетке. Тим, сними с плиты чайник, он уже двадцать минут кипит, папаша твой только про балкон и думает!

Это был наш код. Наш ритм. Не приём гостей, а немедленное втягивание в круговорот домашних дел. Высшая форма принятия.

Ана, как рыба в воду, схватила сетку с луком и принялась чистить. Мама искоса наблюдала за её быстрыми, точными движениями.— Учила мама? — спросила она, и в голосе звучало профессиональное любопытство.— Не учила, — улыбнулась Ана. — Она ставила рядом и говорила: «Делай как я, а если не получится — съедим и так». Это лучший метод.— О, точно! — мама рассмеялась. — Я Тима так же плавать учила: бросила с мостика, думала, выплывет. Еле откачали потом!

Папа, Дэвид, появился на пороге в заляпанных краской штанах и старой футболке. Его лицо, обычно серьёзное на работе, светилось широкой, немного виноватой улыбкой.— Ну что, сынок? Ана? Извините, запах. Балкон доделывал. Ну-ка, покажись, — он отступил на шаг, оглядывая меня. — Крепкий. Отдохнувший. Видно, что не на диване валялся.— Дрова колол, — сказал я, и почувствовал странную гордость, как будто сообщил о важном достижении.— Вот это дело! — папа одобрительно хлопнул меня по плечу. — Мужику всегда полезно. Руки помнят.

Обед был шумным, душевным и невероятно вкусным. Никаких порционных изысков. Большая миска картошки с тушёнкой, салат в фаянсовой плошке, мамины солёные огурцы хрустели на всю кухню. И, конечно, пирог. Яблочный, с той самой корицей.

— Ну, рассказывай, — сказал папа, отодвигая тарелку. — Как оно, на даче? Неужто понравилось колоть дрова ?В его голосе не было насмешки, а было искреннее любопытство человека, который сам всю жизнь работал руками.

Я рассказывал. О топоре, о медитативном стуке, о том, как учился резать морковь кубиками под присмотром Татии. Родители слушали, перебивая, задавая вопросы, смеясь.— Морковь кубиками! — фыркнула мама. — Я его двадцать лет учила картошку нормально почистить! Видно, нужен был строгий учитель со стороны.— Он старательный, — вступилась Ана, и её защита меня от моей же матери заставила меня расплыться в глупой улыбке. — У него руки умные.

После обеда папа позвал меня «посмотреть балкон». Код для мужского разговора. Мы вышли. Он закурил (строго на балконе, мама не пускает в дом), протянул пачку мне. Я отказал.— Бросил? — удивился он.— Не начинал, в команде нельзя, — соврал я. На самом деле, мне просто не хотелось. В Джонсленде как-то само отпало.— Правильно, — кивнул папа. Помолчал. — Она — твоя. Настоящая. Видно по всему. Не ломает комедию, не заискивает. Работает на кухне, как своя. И смотрит на тебя... — он поискал слова, — не как на картинку из спортивных новостей. А как мать на тебя смотрит, когда ты не видишь. С заботой.Он сделал последнюю затяжку, потушил окурок.— Держись за неё, сынок. Такие не каждый день встречаются.

Вечером мы все вчетвером смотрели старый комедийный сериал в гостиной, устроившись на потертом диване. Мама вязала, папа что-то ворчал на героев, Ана смеялась тем беззвучным, счастливым смехом, от которого щёки становятся яблочками. И я сидел, обняв её за плечи, и чувствовал, как два мира — шумный, пахнущий хоккеем Чикаго и тихий, мудрый Джонсленд — нашли точку соединения вот здесь, в этой самой обычной, тёплой, пахнущей пирогом квартире. Они не конкурировали. Они дополняли друг друга. Один давал крылья, другой — корни.

Перед сном, в моей старой комнате, теперь превращённой в кабинет-гостиную с раскладным диваном, Ана сказала, уткнувшись носом мне в грудь:— Они чудесные. Простые. Настоящие. И они тебя так любят, Тим. Без всяких «но» и «должен».— А ты? — спросил я, уже почти засыпая.— А я теперь часть этого, — прошептала она. — И это почётнее, чем любая премия.

Утром мама, провожая нас, нагрузила полную сумку еды: пирог, котлеты, соленья.— Чтобы не голодали там, в своей стеклянной высотке! — приговаривала она. — И приезжайте чаще! Балкон ещё не покрашен до конца, Тимми, будешь помогать!

Когда мы выезжали со своей улицы, я посмотрел в зеркало заднего вида. Они стояли на крыльце, мама махала платочком, папа — просто рукой. И на душе у меня было тихо и светло.

Не было пропасти. Не было войны миров. Была просто ещё одна точка опоры. Не такая эпическая, как скала Джонсленда, но не менее прочная. Свой причал. И теперь у меня их было два. И от этого чувства я был готов горы свернуть. Или, по крайней мере, выиграть новый сезон. Ради них. Ради нас.