Страница 173 из 179
Вечера принадлежали костру и разговорам. Папа, Джон, раскрывался в сумерках. Он рассказывал истории из своей молодости, когда он работал на буровых, объездил полстраны. Тим слушал, заворожённый. Это была не похожая на его жизнь, и оттого бесконечно притягательная. Иногда папа доставал гитару, наигрывал старые блюзовые стандарты. А однажды Тим, после третьей кружки малинового чая, неожиданно для всех затянул хриплым, негромким голосом какую-то народную, застольную песню, которой его, наверное, научили в детстве. Мама ахнула, папа улыбнулся своей редкой, широкой улыбкой. И я сидела, обняв колени, и чувствовала, как границы стираются. Хоккеист Тим, артистка Ана — всё это осталось где-то там, за чертой дачного посёлка. Здесь были просто два молодых человека, которых приняли в своё племя.
Ночью, в моей старой комнате под крышей, где пахло деревом и сушёной мятой, мы не занимались любовью так часто, как в Дубае. Здесь была другая близость. Она была в том, как он притягивал меня к себе во сне. В том, как мы просыпались от первого петуха и, не открывая глаз, слушали, как просыпается дом: скрип ступенек, голос мамы на кухне, стук кофейной мельницы. Это было слияние не только тел, но и ритмов жизни.
На исходе второй недели, когда мы с Тимом чистили вечером рыбу, которую сами же и поймали, он сказал, не глядя на меня:— Я теперь понимаю, откуда у тебя эта... сталь. И эта нежность. Тут. В этом месте. Твои родители... они как скала. Тихая. Но нерушимая.— Они приняли тебя, — сказала я.— Они приняли меня, — поправил он, наконец подняв глаза. — Не того, кого показывают по телевизору. А того, кто колет дрова и режет морковку кубиками. И знаешь что? Мне этот парень нравится гораздо больше.
В день отъезда мама наготовила нам целую корзину еды. Папа молча пожал Тиму руку, и в этом рукопожатии было больше слов, чем во всех речах вместе взятых.— Приезжайте ещё, — просто сказала мама, обнимая нас обоих разом. — Место вам всегда есть.
И когда мы выезжали на трассу, оставляя за спиной зелёный островок Джонсленда, в машине не было грусти. Была наполненность. Тихая, глубокая, как наша речка. Мы везли с собой не просто воспоминания. Мы везли фундамент. Фундамент, сложенный из колотых поленьев, маминых пирогов, папиных историй у костра и того нового, простого, настоящего «я», которое каждый из нас открыл в себе и в другом здесь, в этих двух неделях вне времени. И теперь, что бы ни ждало нас впереди — новый сезон, новые вызовы — у нас был этот тыл. Нерушимый, как Джон, и тёплый, как Татия. И это было больше, чем любая подготовка к чемпионату. Это была подготовка к жизни.