Запрещённый приём

Глава 95. Ана

Глава 95. Ана

Возвращение было не на новую территорию. Возвращение было домой. В нашу квартиру, где за год мои книги потеснили его спортивные альманахи на полках, а кривой керамический горшок с кактусом стоял на том же столе, что и его кубок за самый ценный игрок. Мы ввалились внутрь, сбросили сумки в прихожей в уже сложившийся хаос из пары его кроссовок и моих балеток, и я, не думая, потянулась к выключателю — не того яркого верхнего света, который он любил, а торшера и гирлянды в фикусе, которые стали нашим компромиссным «вечерним режимом».

Воздух был знакомым. Пахло не только им, но и мной — моим чаем с бергамотом, воском для дерева, которым я натерла пол перед отъездом, и едва уловимо — забытым в мусорном ведре бананом. Это был не его запах и не мой. Это был наш. Застоявшийся за недели отсутствия, но безоговорочно родной.

Тим прошел прямо на кухню, к кофемашине, с которой у него был сложный, почти мистический ритуал.— Боже, как я скучал по тебе, — пробормотал он аппарату, и я рассмеялась.Это был наш ритуал. Возвращение к кофе, к своему стулу у окна, к заведенному порядку вещей.

Но за сытным, земным уютом Джонсленда эта наша отлаженная жизнь вдруг показалась... тонкой. Хрупкой. Как красивая, но не совсем тёплая накидка. Всё было на своих местах, но теперь я везде видела отголоски его «прошлой» жизни: суперсовременную кухню, купленную для человека, который не готовит; дизайнерский диван, слишком жёсткий для вечерних чтений; целую стену, посвящённую хоккею. Наша жизнь здесь за год стала комфортным сплавом, но основой оставался он. Его мир. Его ритм.

И этот ритм напомнил о себе на следующее утро. Не звонком, а будильником на его телефоне — не обычным, а тем, особым, предсезонным. Резким, безжалостным. Он выключил его одним движением, не открывая глаз, и глубоко вздохнул. Вздох был не сонный, а тяжёлый. Как у солдата, узнавшего о подъёме перед битвой.

— Брукс? — спросила я, уже зная ответ.— Расписание пришло ночью, — он сел на кровати, спиной ко мне. Его плечи, расслабленные за две недели, уже были напряжены, собранны. — Через три дня. Медицина, тесты, замеры. Потом сбор. Потом лагерь. Потом...Он не договорил. «Потом» — это был целый сезон. Девять месяцев адского графика, перелётов, давления, прессы. Девять месяцев, когда он будет принадлежать не себе и не мне, а команде, льду, трибунам.

Раньше этот момент наполнял меня тихой паникой. Сейчас я смотрела на его спину, на знакомые веснушки на плечах, и чувствовала не страх, а ответственность. И странную решимость.

Я встала, обошла кровать и села напротив него, взяв его лицо в ладони.— Слушай сюда, Рид, — сказала я тихо, но твёрдо. — Ты привёз сюда Джонсленд. В мышечной памяти. В умении резать морковь и не орать на сломавшуюся газонокосилку. Теперь твоя задача — не дать этому всему здесь... — я обвела рукой комнату, наш шикарный, техногенный мир, — раствориться. Ты входишь в сезон не просто отдохнувшим. Ты входишь в него с тылом. Понимаешь? С фундаментом. Таким, который не треснет от первого же крика Брукса.

Он смотрел на меня, и в его глазах медленно проступало понимание. Он кивнул.— Значит, нужно его укрепить, — сказал он. — Пока есть эти три дня.

И мы начали. Не с похода в спортзал — им он займётся позже. А с обустройства нашей цитадели. Мы не покупали новую мебель. Мы совершили диверсию. Тим сам отнёс на балкон (который был просто стеклянной клеткой с парой шезлонгов) тот самый ящик с инструментами, что пылился в кладовке.— Будем делать ящики для зелени, — заявил он. — Как папа учил.Я сходила в магазин, купила земли, семян, саженцев мяты и базилика. И мы, два взрослых человека — один из которых скоро выйдет на лёд под рёв пятнадцати тысяч человек, — просидели весь день на балконе, пачкаясь в земле, споря о том, как правильно сколачивать доски, и смеясь над кривыми гвоздями.

Мы не готовились к сезону так, как ожидал от него Брукс. Мы готовили крепость. Место, где он сможет прятаться. Где Тим Рид, звезда «Дьяволов», будет просто мужчиной, который поливает свой жалкий огород на 40-м этаже и учится отличать базилик от петрушки.

В последний вечер перед «началом» мы стояли на этом балконе. Город сиял внизу бесчисленными огнями. Было ветрено. Наши ящики, покрашенные в тёмно-синий, выглядели неуклюже и гордо.— Когда всё это станет невыносимым, — сказал Тим, глядя на огни, а не на меня, — я буду вспоминать этот запах. Земли. И твоих рук после сада. И мамин пирог, который ты испёкла вчера.— Я буду печь его каждые выходные, — пообещала я. — А ещё мы будем смотреть самые дурацкие комедии и заказывать слишком острую пиццу. И ты будешь ругаться, что это нарушает твой спортивный режим.— И буду её есть, — он обнял меня, прижал к себе. Его сердце билось ровно и сильно. — Потому что это и есть мой режим теперь. Не просто сон-тренировка-игра. А жизнь. С тобой. Посреди всего этого ада.

Завтра его поглотит другой мир. Но сегодня, здесь, на нашем крошечном, затерянном в небе балконе, мы заложили последний камень в ту самую «тихую скалу», о которой он говорил. Она не была нерушимой от природы. Её нужно было строить и защищать каждый день. Но у нас теперь были инструменты. И бесконечный запас маминого варенья для подкрепления духа.

Сезон приближался. Но мы были готовы. Потому что наша главная тренировка — тренировка на выживание в роли самих себя — уже шла полным ходом.

Ад предсезонных сборов «Дьяволов» гудел не только на льду. Он выплескивался во все уголки арены, включая мою территорию — пустую, залитую рабочим светом секцию трибун, которую мы превратили во временную репетиционную залу. Воздух здесь был густым не от хлорки, а от пота, пыли и сосредоточенной ярости.

Я ставила новый номер. Не милое попурри для фанатов, а жесткий, резкий, почти боевой танец под промышленный бит, который должен был сопровождать выход команды в решающих матчах. Мне нужна была хореография, похожая на выверенный удар клюшки — молниеносный, безжалостный, красивый в своей смертельной точности.

«Стоп! — мой голос, срываясь на хрипоту, эхом отозвался под сводами. — Майя, с третьей позиции, не с пятой! И бросок головы резче! Здесь не балерины, здесь воины! С пятого, поехали!»

Музыка ударила снова. Четверо танцоров в чёрном, с лицом, закаменевшим от напряжения, выложились в полную силу. Я стояла спиной к пустым трибунам, ловила каждое движение, каждую долю секунды опоздания. В руках у меня был планшет с таймингом, но я уже знала его наизусть. Это должно было стать гимном. Моим гимном этому сезону.