Запрещённый приём

Глава 87. Ана

Глава 87. Ана

Решение выходить в седьмой, решающей игре далось не просто. Оно было выстрадано. Все понимали, что вернуться к «просто хоккею» уже нельзя. Нужно было не просто играть. Нужно было воскрешать. Воскрешать дух. Веру. Ту самую, первородную силу, с которой всё начиналось. И я знала, какая песня должна стать нашим последним шансом, нашим отчаянным воплем к небесам. «Champion» Bishop Briggs. Не гимн, а рычание. Не уверенность, а вызов судьбе, брошенный из самой глубины отчаяния.

Я готовилась как никогда. Каждую ноту пропускала через боль за их поражения, через свою вину за ту пятую игру, через леденящий ужас от мысли, что всё может закончиться здесь. Сегодня мы должны были выйти не артистами. Жрецами. Проводниками последней, святой ярости.

«Девилз-Арена» перед игрой была похожа на храм перед казнью. Воздух звенел не от ожидания победы, а от мольбы. Пятнадцать тысяч молитв, обращённых к льду, к шайбе, к несправедливым хоккейным богам. Когда свет погас, наступила не тишина, а гулкое, тревожное завывание ветра в трубах — такой мы сделали вступление.

И я вышла. Не в блеске. В черном, с лицом, исчерченным серебряными, как слёзы, линиями грима. Первый удар барабана грохнул, как удар сердца под водой. И мой голос, хриплый, сорванный, вырвался не песней, а заклинанием:

«I am the champion!»

Я вкладывала в каждый звук всё: нашу общую боль, наше падение, нашу злость на самих себя. Я пела не для зала. Я пела сквозь стены, в ту самую раздевалку, где они сейчас сидели, с опустошёнными душами. Я пыталась влить в них эту дикую, необузданную энергию выживания, эту готовность разорвать всё зубами.

На сцене мы с ребятами выкладывались на разрыв. Джеймс рвал струны, Мэттью бил в барабаны, будто хотел их проломить. Свет бил в глаза ослепительными вспышками, будто призывая к пробуждению. Это было самое мощное, самое отчаянное выступление в моей жизни.

И они вышли. Наши парни. Их лица были не воодушевлёнными. Они были пустыми. Как будто моё заклинание прошло сквозь них, не задев. Они выкатились на лёд, и с первой же смены стало ясно — искра не зажглась. Они двигались правильно, но без огня. Без того самого, безумного куража, который был в них, когда они были непобедимы.

А «Громобои»... они вышли уверенными хищниками. Они не боялись больше ни нашей арены, ни нашего гнева. Они видели перед собой не чемпионов, а теней. И они принялись эти тени методично добивать.

Игра стала похоронным маршем. Мы забили первыми — сухой, безэмоциональный гол Андерса после скидки. 1:0. Но даже этот гол не разбудил нас. Он лишь на минуту заглушил рёв трибун. Они сравняли. Потом вышли вперёд. Каждый их гол был как нож, всаживаемый медленно и точно. Наши попытки отыграться были нервными, рваными, лишёнными какой-либо идеи.

Я смотрела с края льда, и у меня внутри росла чёрная, ледяная пустота. Я видела, как Тим, сделав невероятное усилие, прорывается один на один... и неточно бросает в грудь вратарю. Видела, как Дин ввязывается в силовую, не ту, что нужно. Видела, как в их глазах гаснет последняя надежда.

Третий период мы просто... доживали. «Громобои» контролировали шайбу, тратили время, а мы бессильно метались, уже не веря в чудо. Последняя шайба в пустые ворота прозвучала похоронным звоном. 4:1. Серия проиграна. Финал конференции проигран.

Когда финальная сирена оглушила арену, воцарилась та тишина. Тишина краха мира. А потом её разорвали не крики трибун «Громобоев», а звук, от которого сжимается сердце. Плач. Тихий, сдержанный, но всеобъемлющий. Плач детей, женщин, суровых мужчин в свитерах с нашей эмблемой. Вся наша крепость, наша семья, рыдала.

Я стояла за бортом, и слёзы текли у меня по лицу, стирая серебряный грим чёрными полосами. Я не пыталась их сдержать. Я смотрела, как наши парни, согнувшись, почти не глядя, жмут руки победителям и уплывают в туннель. Как Андерс, наш капитан, с сухим, застывшим лицом, последним покидает лёд. Как Тим, проходя мимо, даже не поднимает на меня глаз.

И я поняла страшную вещь. Моя песня, моё последнее, самое мощное заклинание — оно не сработало. Не потому, что было плохим. А потому, что нечего было воскрешать. Дух был уже мёртв. Убит сомнениями, страхом, той самой глупой гордостью в пятой игре и безжалостным прессом неудачи. Я пела реквием по чемпиону, который уже умер. А они просто вышли отдать последний долг.

Я отвернулась и пошла прочь от льда, от этого горя, от этого всеобщего плача. И я плакала громче всех. Не только из-за поражения. Из-за чувства чудовищной, беспомощной вины. Я была их голосом. А в самый важный момент этот голос оказался эхом в пустоте. И теперь эта пустота поглотила нас всех. Наш сезон, наша мечта, наша история — всё закончилось здесь, под рыдающий хор нашего же стадиона. И я не знала, останется ли что-то после этого. Останемся ли мы после этого хоть чем-то.

Я ждала в самом глухом, безлюдном уголке подтрибунья, где бетонные стены впитывали даже эхо собственных шагов. Здесь не доносился больше плач трибун, только гул уходящей толпы и грохот закрывающихся металлических ворот — звуки заканчивающегося мира.

Я прислонилась спиной к холодной стене, обхватив себя руками, и не сдерживала слёз. Они текли тихо, без рыданий, но бесконечно, смывая остатки грима и оставляя на коже солёные, липкие дорожки. Я плакала за них. За их пустые глаза на льду. За эту чудовищную, несправедливую тяжесть поражения, которая теперь легла на плечи каждого. И за себя. За своё бессилие. За тот последний, отчаянный крик, который так и остался криком в пустоте.

Шаги послышались издалека. Тяжёлые, волочащие. Я узнала их ритм, даже не видя. Он шёл один. Не с командой. От команды.

Он появился в конце коридора, залитый жёстким светом аварийной лампы. Он был ещё в половине экипировки: мокрый, пропахший потом и поражением свитер, щитки на ногах. Клюшку он тащил за собой, как ненужную уже палку. Его лицо было маской из усталости, горечи и той же самой, всепоглощающей пустоты, что была во мне.

Он увидел меня, остановился на секунду, и в его глазах ничего не изменилось. Не было вспышки нежности, раздражения, благодарности. Была лишь усталая узнаваемость, как узнают в кромешной тьме очертания другого человека, застрявшего в той же трясине.

Он медленно подошёл и остановился в двух шагах. Не обнял. Не заговорил. Просто стоял, глядя куда-то мимо меня, в бетонную стену. И я видела, как его челюсть напряжённо двигается, сдерживая что-то, что рвётся наружу.

— Я... я пыталась, — выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло, сдавленно от слёз. — Последним, что у меня было. Всей душой...