Запрещённый приём

Глава 58. Тим

Глава 58. Тим

За день до плей-офф мир сужается до размеров клюшки и пульса в висках. Тренировка утром была короткой, как удар ножом: только шайба, только лёд, только тренерский свисток. Никаких лишних слов. Брукс смотрел на нас, как на инструменты, которые нужно проверить перед работой. Я ловил его взгляд на себе дольше, чем на других. Вопрос висел в воздухе: «Ты вынес урок? Ты готов?»

Я отвечал не словами. Отвечал каждым щелчком, каждым вколоченным в борт силовым приёмом. Да, чёрт возьми, готов. Готов так, как не был никогда. Потому что теперь у меня было не только желание победить. Была необходимость. Очистить своё имя. Вернуть своё место. Доказать ей, что всё это — её слёзы, её падение, моя глупая ссылка — не сломали нас. Закалили.

После душа задержался в зале с «железом». Не по плану. Просто нужно было выбить из мышц остаток той липкой, едкой нервозности, что копилась с утра. Штанга, грохот, жжение в плечах. В зеркале ловил своё отражение — глаза узкие, сосредоточенные. Глаза человека, который больше не боится упасть. Потому что самое страшное падение уже позади, и мы с ней из него выбрались.

И вот он появился в дверях. Фрост. Стоял, наблюдал, как заканчиваю подход. Его молчаливое присутствие было как душ ледяной воды — отрезвляло, но не парализовало. Мы поговорили. О завтрашнем сопернике. О том, что и где нужно ломать. Без лишнего, по делу. И в его словах не было ни капли сомнения. Была схема. Чёткая, как чертёж. И я понял, что стал частью этой схемы. Надёжной, проверенной частью. После всего, что натворил, это было... неожиданно. И ценно.

Когда он ушёл, я ещё постоял, вдыхая запах пота и металла. И тут в дверях — она. Моя Ана. Всё в чёрном, с наушником в ухе, с тем сосредоточенным, слегка отстранённым выражением, которое бывает, когда она полностью внутри своей музыки. Увидела меня, и её лицо смягчилось, глаза загорелись тем особенным светом, который вижу только я.

Мы шли домую рядом, почти не разговаривая. Её рука искала мою, пальцы сплетались — крепко, по-хозяйски. Никаких слов не нужно было. В её прикосновении читалось всё: «Я здесь. Я с тобой. Всё будет».

Дома она молча повела меня на кухню. Не спрашивая, начала готовить. Не что-то сложное. Пасту карбонара. То самое блюдо, которое у нас ассоциировалось с «тихим вечером после победы» или «утешением после поражения». Ритуал. Я сел на высокий стул у острова и просто смотрел, как она ловко режет панчетту, как взбивает яйца с пармезаном. Её движения были спокойными, выверенными. Как будто она замешивала не соус, а само завтрашнее спокойствие.

— Не помогать? — спросил я наконец, просто чтобы нарушить тишину, в которой уже гудел завтрашний гул трибун.— Сиди, — сказала она, не оборачиваясь. — Твоя работа завтра. Моя — сегодня. Накормить тебя и не дать сойти с ума от мыслей.Я ухмыльнулся.— Поздно. Я уже сошёл. Ещё в «Когте».Она обернулась, ложка в руке. На губах играла та самая, моя любимая, чуть кривая улыбка.— Нет. Ты просто стал злее. И умнее. Это другое.

Она была права. Я это чувствовал. Злость больше не была слепой, она была сфокусированной, как лазер. А ум... ум научился отсекать всё лишнее. Оставлять только лёд, шайбу и её лицо в VIP-ложе.

За ужином мы почти не говорили о завтрашнем дне. Она рассказывала про Мэри, про то, как та заставляла их часами «сиять как идиотки». Я делился обрывками разговора с Дином.

Потом мы мыли посуду. Она мыла, я вытирал. Безмолвный тандем. И в этом простом действии было больше близости, чем в любых страстных речах. Плечом к плечу. Локоть к локтю. Два человека, которые знают, что завтра их ждёт битва, но сегодня у них есть эта тихая крепость на кухне.

Перед сном она достала массажное масло с мятой.— Ложись. Завтра тебе драться. Сегодня я поборюсь с твоими зажимами.Я лег лицом вниз на кровать, и её сильные, знающие пальцы впились в мышцы спины. Она находила каждый узел, каждое место, где скапливалось напряжение, и безжалостно его разминала. Больно. Но это была хорошая боль. Боль освобождения.— Завтра, — прошептала она, работая над особенно тугой лопаткой, — ты выйдешь туда и просто будешь делать то, что умеешь. Не думай о том, что было. Не думай о том, что скажут. Просто лёд. Просто шайба. Просто игра.— А ты? — пробормотал я в подушку.— А я буду там. Буду делать своё. Наша часть льда — другая, но битва — одна. — Она наклонилась, её губы коснулись моего плеча. — И мы её выиграем. Потому что иначе зачем всё это?

Она погасила свет и легла рядом, прижавшись спиной к моему боку, а мою руку положив себе на талию. Её дыхание стало ровным и глубоким очень быстро. А я лежал в темноте, слушал её сердцебиение и чувствовал, как последние осколки тревоги тают под теплом её кожи.

Завтра — война. Завтра — лёд, который будет резать, соперники, которые будут ломать, трибуны, которые будут реветь. Но сегодня... сегодня было только это. Её дыхание. Её уверенность. И тихая, непоколебимая ясность внутри: мы прошли через худшее. А значит, завтрашний день, каким бы жёстким он ни был, нам по плечу. Потому что мы — не два острова. Мы — одна крепость. И штурмовать нас будем вместе.