Запрещённый приём

Глава 59. Ана

Глава 59. Ана

За час до игры арена гудит, как гигантский раскалённый котёл. Сквозь стены репетиционного зала доносятся первые, ещё робкие крики фанатов, звук тестируемой сирены, гулкая музыка из динамиков. Но главный звук — тот, что доносится сквозь ледяное поле, если приложить ухо к холодной стене тоннеля. Это грохот. Грохот коньков, врезающихся в лёд, стук шайб о борта, хрустальные щелчки бросков, короткие, отрывистые крики. Они уже там. На разогреве.

Я крадусь по тоннелю, как вор, и замираю у самого выхода на лёд, прячась в тени аварийного выхода. Мне нельзя здесь быть. Но я не могу не посмотреть.

Огни над ареной ещё не погашены для шоу, льёт яркий, безжалостный белый свет. И на этом свету, как стая хищных птиц перед вылетом, мечутся наши «Дьяволы». Это не танец. Это ритуал. Андерс, спокойный и массивный, как ледокол, отрабатывает неторопливые броски с дальней дистанции. Блейз у ворот, похожий на сумасшедшего учёного в своей маске, отбивает шайбы с преувеличенными, почти клоунскими падениями, но каждое его движение выверено до миллиметра.

А вот он. Тим. Он не мечется. Он работает. Короткие, взрывные рывки из угла в угол. Остановка, резкий разворот, щелчок — шайба врезается в сетку с таким сухим, хлёстким звуком, что у меня по спине пробегают мурашки. Его лицо под шлемом сосредоточено, челюсть сжата. Он не улыбается, не смотрит на трибуны. Он настраивает свой внутренний механизм, винтик за винтиком. Проверяет остроту лезвий, силу мышц, ясность мысли. Он уже не здесь. Он уже в той игре, что начнётся через сорок минут.

И в самом центре этой бури, недвижимый, как скала, стоит Дин. Он не разогревается. Он изучает. Его взгляд скользит по своим, потом переходит на половину соперника, где «Стингрей» выписывают свои дуги. Он ничего не записывает. Он впитывает. Каждую мелочь. Потом подкатывает к вратарю, обменивается с ним парой бросков — не для разминки, а для проверки реакции, и откатывается назад. Экономно, минималистично. В его движениях нет лишней энергии. Она вся копится внутри, как сжатая пружина.

Свисток. Разминка окончена. Игроки катят к выходам, хлопая друг друга по щиткам. И я, прежде чем меня заметят, отступаю в темноту тоннеля. Сердце бьётся в такт ударам коньков, которые ещё отдаются в моих костях. Я только что видела не команду. Я видела единый организм, собранный, злой, готовый рвать и метать. И я должна была дать ему правильный импульс. Не просто развлечь. Наточить его ярость.

Через двадцать минут я выхожу на тот же лёд. Но теперь он пуст, безлюден и залит другим светом — приглушённым, цветным. Гул трибун стал другим — ожидающим, любопытствующим.

Звучат первые нотки «Dotter». Сладкие, как леденец. Я выезжаю, и на моём лице — та самая, дурацкая, до боли репетированная улыбка. Я ловлю взгляды первых рядов. Улыбки в ответ. Дети подпевают. Идеально.

Но я уже не та, что была на репетиции. Я только что видела их раскатку. Видела ту сконцентрированную, холодную мощь. И моя собственная «сладость» теперь кажется мне не просто маской, а приманкой. Я заманиваю тишину. Заманиваю улыбки. Чтобы потом — резко, без предупреждения — показать, что под этой обёрткой бьётся тот же ритм, что и у них. Тот же стальной стержень.

Когда наступает второй куплет, и моя улыбка застывает, превращаясь в ледяную маску, а движения из игривых становятся точными, как удары клинка, — я делаю это уже не для зала. Я делаю это для них. Для тех, кто сейчас настраивается на бой. Это мое послание через лёд и время: «Я тоже готова. Моя битва — другая, но порох у нас один. И мы его сегодня подожжём».

Финальный аккорд. Мой жест-удар. Тишина на долю секунды. А потом — взрыв. И я, склоняясь в поклоне, уже знаю: мой выход удался. Потому что я выходила не перед зрителями. Я выходила перед союзниками. И они, я уверена, прочли моё послание. Теперь очередь за ними. И я, сорвавшись с места, бегу занять своё место в ложе, чтобы болеть так, как будто от этого зависит всё. Потому что так оно и есть.

Я забралась на своё место, и перестала быть артисткой. Стала болельщицей. Самой яростной, самой неистовой на всём этом стадионе.

С первой же смены стало ясно — это будет бойня. «Стингрей» вышли жёстко, пытаясь задавить грубостью. Но наши были не просто готовы. Они были заточены. Андерс, как скала, глушил их атаки. Блейз в воротах был непрошибаем, его театральные падения сегодня выглядели как части смертоносного балета.

И он. Тим. Он был повсюду. Не просто играл. Он владел пространством. Его силовые приёмы были не просто ударами, а хирургическими разрезами, отсекающими соперника от шайбы. Он не лез в глупые драки. Он провоцировал ошибки. И когда в конце первого периода после его мощного вытеснения форварда «Стингрей» в борт у наших ворот, тот в ярости полез на него с кулаками, Тим просто отступил на шаг, поднял руки, и судьи утащили взбешённого соперника. Хладнокровие. Абсолютное. Я кричала так, что сорвала голос.

А ещё был Дин. Он не метался. Он был недвижим, как айсберг, в своей зоне. Но каждый его выход, каждый бросок — это было событие. Он не просто бросал. Он вычислял. Его шайба, как снайперская пуля, нашла щель между щитками вратаря во втором периоде, открыв счёт. Я вскочила с места, кричала.

Но больше всего... больше всего я болела за их единство. За те пасы, которые шли без взгляда, потому что все знали, где будет партнёр. За то, как они подставляли друг другу плечо в углах, как Андерс тихо что-то говорил молодому защитнику после его ошибки, не ругая, а поправляя. Это была не просто команда. Это был тот самый механизм, про который говорил Дин. И он работал. Бесперебойно, сокрушительно.

Когда за пять минут до конца Тим, получив пас от Дина на синей линии, ворвался в зону, обвёл одного, второго, и мощным кистевым броском отправил шайбу в «девятку», я... я не кричала. Я просто закрыла лицо руками. От переизбытка. От гордости, которая разрывала грудину. От любви к этому сильному, яростному, невероятному человеку там, на льду, который прошёл через ад и вернулся оттуда не сломленным, а закалённым.

Финальная сирена. 4:1. Наша победа. Первая кровь в плей-офф.

Трибуны ревели. Игроки толпились у борта, хлопая друг друга. Я стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу ограждения ложи, и смотрела, как он, запрокинув голову, отхлёбывает воду из бутылки. Его лицо было залито потом, но в глазах горел чистый, неразбавленный огонь. Он поймал мой взгляд. И сквозь стекло, сквозь шум, он едва заметно, но так, чтобы видела только я, подмигнул.