Страница 12 из 26
Моя рука, до этого безвольно лежавшая на его груди, начинает двигаться. Пальцы сами находят край его футболки, задирают её. Веду ладонью выше по рельефу пресса, заставляя мышцы под моим прикосновением мгновенно окаменеть. Он замирает, а когда он запрокидывает голову, прикрывая глаза, по его телу проходит судорога, и я чувствую, как бешено колотится пульс в ямке у шеи. Наблюдать, как он теряет контроль, пьянит сильнее любого вина.
— Кира… — хрипит он.
— Заткнись, Поляков, — выдыхаю ему в губы.
И он целует меня голодно, отчаянно, почти со злостью. Впиваюсь в его губы в ответ, выплескивая в этот поцелуй всю свою злость, смущение и отчаянное, непрошеное влечение, и мне совершенно безразлично, что его борода жестко царапает кожу.
Его рука скользит с моей спины, зарываясь в волосы и властно сжимая их у самого затылка, а наш поцелуй превращается в жадную, отчаянную битву, в которой мы пытаемся поглотить друг друга без остатка. Когда лёгкие начинают гореть, отрываюсь от его губ, судорожно хватая ртом воздух, и мы просто смотрим друг на друга, оглушённые произошедшим.
— Я же просила… так не делать.
— А я не люблю, когда меня просят, — говорит он, и смех прорывается сквозь хрипоту.
Его губы находят мою шею, и я откидываю голову, пока он медленно, влажно выцеловывает дорожку от самого уха до ключицы. Мои руки сами блуждают по его груди и плечам, натыкаясь на рубец старого шрама на боку. Стоит мне провести по нему кончиком пальца, как его тело отзывается короткой, едва заметной дрожью.
— Откуда? — шепчу.
— Долгая история, — выдыхает мне в шею. — Потом расскажу... если выживу.
Его рука снова находит мою спину и скользит ниже, на поясницу, на бёдра. Он прижимает меня к себе, и сквозь тонкую ткань джинсов всё становится предельно очевидно. Как сильно он меня хочет. И моё тело отзывается волной жара, которая не имеет никакого отношения к температуре.
Я начинаю расстёгивать его джинсы. Пальцы дрожат, но я справляюсь. Его рука накрывает мою.
— Кира, — смотрит на меня серьёзно. — Ты уверена?
— Я никогда ни в чём не уверена, Поляков. И в этом вся прелесть.
В тот момент, когда я пытаюсь стянуть с него джинсы, раздается короткий, отрывистый вскрик, а лицо его искажается гримасой боли. Сознание обжигает запоздалая мысль о раненой ноге, и я замираю, чувствуя, как весь жар и туман желания мгновенно улетучиваются.
— Чёрт, — шиплю, отстраняясь. — Прости, я забыла.
Отползаю на свой край, и по телу разливается унизительный стыд. Какая же я идиотка. Он ранен, ему больно, а я набросилась на него, как оголодавшая кошка. Хочется провалиться сквозь пол, а ещё лучше, отмотать время назад и всё-таки уйти спать в обнимку с пыльным лосем.
— Ничего, — он пытается улыбнуться, но выходит плохо. — Нога… напомнила о себе не вовремя.
Отодвигаюсь ещё дальше, обнимая колени.
— Нет, я… увлеклась. Прости.
Гоша протягивает руку и берёт меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.
— Не извиняйся. Никогда. Слышишь?
Он притягивает меня обратно, но на этот раз не для поцелуев. Он просто обнимает меня, утыкаясь носом в мои волосы.
— Просто полежи со мной, — шепчет он. — Просто будь здесь.
Остаюсь и прижимаюсь щекой к его груди, где под самым ухом размеренно и сильно бьется его сердце. Он молча гладит меня по волосам, и в этом простом движении вдруг оказывается больше настоящей близости, чем во всех возможных поцелуях и словесных сражениях.
Дождь за окном стихает, переходя в монотонную, убаюкивающую капель. Пламя свечей танцует на стенах. И я, Кира Данилова, которая не доверяет никому и всегда спит с битой под кроватью, засыпаю в объятиях невыносимого, невозможного и... желанного идиота.