Взломана тобой

— Я больше не могу ждать, — шепчет он мне на ухо сорвавшимся голосом. — Каждый раз, когда я рядом с тобой, я вспоминаю, почему не должен этого делать. Я боюсь причинить тебе вред, Лейла. Боюсь уничтожить тебя… точно так же, как уничтожил всё остальное в своей жизни.

Кристиан делает шаг вперед, пытаясь вмешаться и прервать это. Но я вижу только Нейтана. Чувствую только его.

— Я хочу тебя, — снова шепчет он. — Хочу тебя всю. И знаю, что ты тоже меня хочешь.

Мои руки дрожат. Каждая клетка моего тела отзывается ему. Желание и страх сливаются в токсичный, непреодолимый коктейль.

Когда Нейтан отстраняется на несколько сантиметров, оставляя после себя обжигающую пустоту, до меня доходит одна вещь: я больше не могу это отрицать. Несмотря на страх, несмотря на травму, несмотря на Кристиана, — я

одержима

им.

18

Слова, которые оседают внутри

Нейтан

Мой цветочек.

Женщина, которую я желаю, жду и за которой наблюдаю годами, наконец-то на расстоянии вытянутой руки.

Я не знаю, слышит ли она меня на самом деле. Её глаза открыты, но взгляд заторможенный, словно информация доходит с опозданием, отфильтрованная лекарствами. Зрачки реагируют на свет, тело отзывается на минимальные стимулы. Она здесь и не здесь одновременно.

Это интересное состояние. Люди рассуждают о согласии так, будто оно всегда выражено чётко и однозначно, но человеческий разум устроен многослойно. Даже когда мозг кажется отключённым, он регистрирует происходящее. Даже когда человек не отвечает, он архивирует данные.

Именно поэтому я продолжаю говорить.

Я сажусь на стул рядом с кроватью, не прикасаясь к ней. В этом нет нужды. Дистанция строго выверена: достаточно близко, чтобы меня можно было почувствовать, и достаточно далеко, чтобы не вызвать мгновенной тревоги. Кристиана я отослал под благовидным предлогом — врач, подпись, не тот коридор. Это гораздо проще, чем думают люди. Больничные системы полны уязвимостей.

Я понижаю голос. Не ради интимности, а ради эффективности.

— Когда ты почувствуешь, что в памяти всплывает что-то знакомое, но ты не будешь знать почему… когда какая-то деталь покажется тебе близкой, но ты не сможешь связать её с конкретным воспоминанием… знай, это будет отголосок нынешнего момента.

Я сижу неподвижно, наблюдая за тем, как вздымается её грудь. Ритм дыхания не меняется, но пальцы правой руки едва заметно вздрагивают. Этого достаточно.

— Мозг всё фиксирует, даже когда воля парализована. Это функция выживания. Я работаю с такими вещами. Я их изучаю. И использую в своих целях.

Я поднимаюсь на ноги и делаю несколько медленных шагов у кровати, словно говорю больше с самим собой, чем с ней.

— Там, за стенами больницы, меня называют хакером, но это слишком удобное упрощение. Я не ищу хаоса. Я ищу доступ. Ту самую точку, где система сдаётся без лишнего шума.

Я останавливаюсь у неё за головой, вне зоны её видимости.

— Пароли, учётные данные, резервные копии, метаданные. Люди повсюду оставляют частицы себя, а потом искренне удивляются, когда кто-то их подбирает.

Я слегка наклоняюсь — ровно настолько, чтобы мой голос звучал прямо у её уха.

— Ты даже не представляешь, сколько версий одного и того же человека существует в сети. Та, которую он выставляет напоказ. Та, которую прячет. И та, о существовании которой он сам даже не догадывается, разбросав следы по всему интернету.

Я наклоняю голову, будто оцениваю реакцию, которая, возможно, так и не последует.

— Когда я сидел, у меня было время. Слишком много времени. В первую же неделю в тюрьме я понял, что тьма бывает не только снаружи. Внутри камер её ничуть не меньше.

Один заключённый постарше прижал меня к стене и сказал, что если я хочу выжить, мне нужно научиться помалкивать. И я научился. Научился так хорошо, что даже сегодня, когда я прикасаюсь к Лейле, я чувствую на себе те самые чужие руки и задаюсь вопросом:

не поступаю ли я с ней так же, как когда-то поступили со мной?

— Кристиан думает, что защита — это физическое присутствие. Дежурства. Маршруты. Его дурацкая форма. Но настоящая уязвимость бьёт не по телу.

Я снова сажусь, на этот раз ближе.

— Она бьёт по тому, что ты считаешь глубоко личным.

Её губы слегка приоткрываются, словно она пытается что-то сказать.

— Я говорю тебе всё это не для того, чтобы произвести впечатление. Мне это не нужно. Я говорю это потому, что неважно, понимаешь ты меня сейчас или нет. Слова остаются. Они оседают внутри.

Минута тишины.

— Я знаю, где ты была, даже когда меня не было рядом. Знаю, что ты делаешь, когда остаёшься одна. Знаю, от каких привычек ты не в силах отказаться.

Наконец я смотрю ей прямо в глаза. Они затуманены, расфокусированы, но открыты.

— И я знаю, что какая-то часть тебя чувствует это. Даже сейчас.

Я приближаюсь ещё на ничтожную долю сантиметра, останавливаясь на самой грани её личного пространства.

— Я ничего от тебя не требую, Лейла. Не сейчас. Это было бы бесполезно. Но если однажды ты посмотришь на меня так же, как смотрела прежде… я не уверен, что смогу остановиться. И мне страшно от того, что я могу с тобой сделать. Мне страшно от того, кто я есть.

Я произносил её имя с абсолютной точностью, будто ввожу верный параметр в систему.

— Я просто расставляю вещи по своим местам. Когда ты окончательно придёшь в себя, тебе покажется, что что-то изменилось. Ты не сможешь объяснить, что именно. Но я — смогу.

Я встаю. Отодвигаю стул ровно на то место, где он стоял изначально.

— Потому что мне не нужно, чтобы ты выбирала меня прямо сейчас. Мне достаточно знать, что отныне часть твоего разума помнит, где меня искать.

Я поворачиваюсь к двери, затем на мгновение замираю.

— И эта часть… меня уже не забудет.

Я выхожу, не оборачиваясь.

19

Красный сигнал светофора

Кристиан

Светофор слишком долго горит красным.

Это не обычная задержка. Манхэттен никогда не замирает так надолго. Машины позади меня начинают сигналить — нервные, агрессивные гудки, — но я не двигаюсь с места. Руки лежат на руле, а взгляд прикован к этому неподвижному свету, словно тот ждёт какого-то решения.