Второй лучший

Глава 52 Возвращение Федора Игнатьевича

Когда меня вызвала к себе Анна Савельевна, я не предвкушал ничего плохого. Шёл как к старому другу, ни о чём дурном не думал вовсе. Однако услышав из-за двери сухое: «Пусть войдёт», самую малость напрягся.

— Вы можете… — вышла Янина Лобзиковна.

— Могу, могу…

Анна Савельевна указала мне на стул для посетителей. В трагическом молчании я закрыл дверь, подошёл и сел на указанное место. Кунгурцева смотрела на меня. Я, за неимением лучшего объекта для наблюдений, смотрел на Кунгурцеву. Пауза тянулась и тянулась.

Не отрывая взгляда от высшего начальства, я вынул из портфеля книгу (приказ явиться застал меня буквально в вестибюле внизу, как только я пришёл на службу) и открыл её на заложенной странице. Свежее дуновеньице, попаданка в мачеху Золушки, вот это, как говорится, поворот. Без моей экспертизы никак не обойтись.

Я не моргнул. Я опустил взгляд в страницу и начал читать выдающийся образец современной прозы из моего мира. Кстати говоря, теперь, спустя почти два года после моего триумфального переселения, я обнаружил, что, читая эти незамысловатые тексты, удовлетворяю назревшую было тенденцию к ностальгии. Чувство странное, презренное. Но удовлетворять-то его как-то надо. А то останется неудовлетворённым и отравит мне жизнь.

Анна Савельевна не шевельнулась. Я безо всяких угрызений совести дочитал страницу, перевернул и хмыкнул, выражая некоторую степень веселья от описываемых событий.

— Александр Николаевич, вы издеваетесь⁈

— Нет, Анна Савельевна, читаю.

— Я вас к себе вызвала!

— Ведаю то. И явился незамедлительно. Но, поскольку разговор вы так и не начали, я и решил не терять времени даром.

— Это… Это уже даже не хамство, а нечто за пределами.

— «За пределами хамства». Хорошее название. В меру романтическое и интригующее. Мне нравится. А давайте книжку писать? У меня скоро издательство будет…

Насчёт издательства я с Серебряковыми поговорил. Так уж вышло, что с обоими двумя сразу: матушкой и сыном. Матушка сидела в кресле, сын ходил по гостиной нервными шагами. Я так понял, что они ещё не до конца примирились после того как матушка заколдовала принцессу Парвати и едва не спровадила её из Белодолска.

— Ах, Александр Николаевич, — поморщилась госпожа Серебрякова, — ваша газета пока что никаких денег не приносит, правда, и не просит, конечно…

— Будем выпускать журнал, — резко сказал Вадим Игоревич.

— Дорогой мой! Я была бы весьма признательна, если бы ты позволил мне самой вести свои дела. Я пока ещё в здравом уме.

— Ведите свои дела, нисколечко вам в этом не препятствую. А журнал профинансирую я, вот и всё.

— Это бессмыслица! Один и тот же человек будет заниматься газетой и журналом.

— Что из того? Вы ведь его не купили себе в безраздельное пользование.

— Вадим!

— Да, матушка, что? Вы только что изволили сказать, что газета вас в финансовом плане разочаровывает, а тут — новые расходы. Которые вас не коснутся, я их всецело беру на себя.

В общем, ссора была. Высоконравственная, очень культурная, но — ссора. Победителем из неё вышел Вадим Игоревич и немедленно начал иметь контакты с Кешей. Я ожидал, что самое позднее к маю выйдет первый выпуск и был преисполнен оптимизма.

Однако Кунгурцева почему-то моего восторга не разделяла. Напротив, она казалась чем-то чрезвычайно озабоченной. И как будто бы виной тому был не кто иной, как я…

— Александр Николаевич, объясните, пожалуйста, почему Акакий Прощелыгин стал главой кафедры зельеварения⁈ Как такое вообще могло случиться? Он же до недавних пор был пациентом психиатрической клиники! По решению суда!

— Ну, ну, Анна Савельевна… У вас тут сразу несколько неточностей. Во-первых, пациентом он был не по решению суда, нет. Его, строго говоря, не судили. После той истории с Назимовым всем было, мягко говоря, не до Прощелыгина. А в психиатрической клинике он действительно лежал, с психозом и мегаломанией. От коих фрагментарно вылечился и вот, теперь вернулся в общество так называемых здоровых людей…

— Я пообщалась с ним две минуты. Нисколько он не вылечился!

— Анна Савельевна, из нас двоих только кто-то один профессионал в психиатрических делах, и это не вы. Нельзя ставить диагнозы на основании двухминутного общения!

— Три минуты с таким человеком — это уже слишком, такого не пожелаешь даже самому злейшему врагу! Но, впрочем, вы недоговорили, из ваших слов подразумевается как будто бы ещё некоторое «во-вторых».

— Да-да, совершенно верно. Во-вторых, никакую кафедру зельеварения Прощелыгин не возглавляет. Он… думает, что возглавляет. А по факту — не возглавляет.

— Не поняла юмора совершенно.

— Да и нет тут никакого юмора. Есть кабинетик, есть табличка: «Акакий Звездомирович Прощелыгин. Заведующий кафедрой зельеварения». На этом всё.

— Я, представьте себе, догадалась, что никакой административной силы такое ваше решение иметь не может. Однако — зачем⁈

— Ему очень хотелось возглавить кафедру… Даже нет, немного не так. Он её уже возглавил в глубине души, вот так вернее. Мне нужно было всего лишь немного привести реальность в соответствие с идеальным миром…

— И вы утверждаете, что он исцелился? Вы⁈

— Ну… Вы же иллюзионист, Анна Савельевена. И в нашу первую встречу вы же говорили, что наша жизнь есмь иллюзия, как и весь мир. Если так подумать, то разве это не прекрасная и достойнейшая цель — создавать друг для друга драгоценные иллюзии? Разве девушка, сызмальства ждущая корабль с алыми парусами и плывущего на нём принца, не заслуживает этих алых парусов, скажите мне, пожалуйста?

— Акакий Прощелыгин не девушка!

— Он это принял и смирился. Примите и вы.

Анна Савельевна схватилась за голову руками.

Я её мог понять. Да, конечно, с первого взгляда в академии творилось чёрт знает что. Со второго — тоже. Мало кто бросил бы взгляд третий.

Вести об обсерватории на крыше закономерно утекли в народ, и теперь было очень трудно вытурить вечером из академии студентов и преподавателей. Не избалованные интернетом и нейросетями, они стремились наверх, на крышу, где в порядке живой очереди приникали к окулярам телескопов и, затаив дыхание, созерцали невероятные приключения космических тел в первородном вакууме.