Второй лучший

Глава 48 Звездное небо над нами

— Александр Николаевич, ну почему всё-таки это нельзя было оборудовать у вас дома? — ворчала Кунгурцева, поднимаясь вслед за мной по лестнице академии.

— Потому, дражайшая моя Анна Савельевна, что дом наш по сравнению с академией низок, а ко всему прочему обладает неподходящей крышей.

— Видела я вашу крышу. Там же есть выход с чердака, и вполне можно на небольшой площадочке той встать с телескопом…

— Вот! Вот видите! Вы же сами говорите: на небольшой площадочке. Разве же это удобно? Разве же на небольшой площадочке можно развернуть мой замысел во всей его глобальности, во всей его — я не побоюсь этого слова! — колоссальности⁈

— Александр Николаевич, вы как всегда преувеличиваете и драматизируете, это просто-напросто телескоп.

Я обиделся. Но я не стал никак проявлять обиды, а затаил её и остаток пути молча исподлобья поглядывал на Кунгурцеву, воображая тот миг, когда она пожалеет о своих словах. Мы поднялись на чердак, оттуда выбрались на крышу — практически пологую, очень удобную. И тут Кунгурцева замерла.

— Что… Что за чушь! — возопила она, подняв руки, будто призывала высшие силы в свидетели.

— Это, Анна Савельевна, вовсе не чушь, а обсерватория.

— Нет!

— Почему же нет? Да! Это объективная действительность.

На крыше академии стояла обсерватория. Она являла собой огромный металлический купол с четырьмя щелями, делящими его как половинку апельсина. Из этих щелей нагло, дерзко, вызывающе торчали огромные трубы телескопов. И, будто подчёркивая драматизм ситуации, на верхушку купола опустился ворон. Он расправил крылья, потягиваясь, и хрипло каркнул.

Анна Савельевна опустилась на колени.

— Не нужно поклоняться обсерватории, — сказал я. — В ней нет ничего трансцендентного. Это всего лишь творение человеческого гения…

— Как… Как… Когда вы это сделали⁈

Сложный вопрос, на самом деле… Проект я набросал ещё в сентябре. Если быть предельно точным, то описал Диль идею, и она расчертила проект за каких-нибудь десять минут. Потом нашла подрядчиков. Потом подрядчики долго ждали подходящего момента. Наконец, Фёдор Игнатьевич ушёл в отпуск, и работы начались.

Я этого не афишировал, никому особо не говорил. Просто иногда в течение дня ходил на крышу, смотрел и одобрял. Даже помогал, в меру своих стихийных и мелкочастичных сил. Материалы приносили ночью. Борис Карлович, качественно вылеченный от последствий тульпы, закрывал на это глаза, то есть, попросту спал. Иногда спал даже не Борис Карлович, но отличить было сложно, так как я не заглядывал внутрь служебного помещения.

Совсем незаметно всё провернуть, конечно, было невозможно. Кто-то что-то слышал, кто-то что-то видел. Студенты шептались, преподаватели ворчали — на верхнем этаже что-то то и дело стукало и отвлекало от занятий — но так получилось, что никто ни разу не поднялся на крышу посмотреть и никому не пожаловался. И — вот, у нас теперь есть обсерватория.

— Фёдор Игнатьевич убьёт меня, — сказала обречённым голосом Кунгурцева.

— Да бросьте вы. Почему бы.

— Александр Николаевич, вы меня уничтожили.

— Анна Савельевна, зачем вы так скучно рассуждаете? Это об-сер-ва-то-ри-я! Разве вы не понимаете? И если зайти туда, внутрь, между прочим, упасть будет крайне сложно. Никто и не упадёт, я думаю.

— И что, вы собираетесь устроить сюда паломничество студентов⁈

— М-м-м… На самом деле, нет. Я бы сначала поиграл сам, с друзьями вроде вас и прочих — ну, вы их знаете. А потом, когда нам наскучит…

— Уберёте это?

— Нет! Ну что вы, как можно — этакую громадину. На самом деле я подумывал о том, что не дурно было бы нам в академии открыть кафедру астрологии. А то на Побережной есть, а у нас — фигу с маслом. Ну нехорошо это. Неправильно. Болит у меня душа…

— Да эта ваша постройка никаким нормам не соответствует!

— Что значит, не соответствует? Ещё как! Я Диль промпт… В смысле, приказ отдал, чтобы проект соответствовал всему, чему только можно. Что вы на меня так странно смотрите? Я разве первый день на свете живу? Прекрасно знаю, что с телескопом бы меня отсюда рано или поздно выгнали. Есть такой нерушимый принцип: хочешь сделать себе хорошо — сделай всем хорошо. Тогда ломать не будут.

Принцип этот, правда, работал исключительно в этом мире, в моём родном не работал. Там сделаешь для всех — ещё повезёт, если не сядешь по итогу.

Кунгурцева начала успокаиваться. Посмотрела на купол без прежней ненависти.

— Вы могли бы согласовать это со мной!

— Мог бы, но тогда мы бы только сегодня начали. А всего вернее, вы бы меня уговорили дождаться Фёдора Игнатьевича, чтобы он решал. А тот — известный консерватор.

Судя по выражению лица Кунгурцевой, я только что озвучил задним числом возникший у неё в голове великолепный план.

— Вы — аферист и интриган!

— К вашим услугам.

— И зачем вы меня сюда приволокли утром, когда телескопы бесполезны?

— Так я же специально. Теперь вы за день перезлитесь, а вечером начнёте испытывать живейший интерес к этой афере и интриге.

Покачав головой, Кунгурцева молча протянула мне руку — мол, помогай подняться. Я помог.

— Даже не знаю, выписывать вам штраф или премию…

— Ах, да к чему эти мелкие денежные вопросы между нами! Оставьте, пустое.

— Вообще не знаю, как со всем этим быть.

— И не надо никак быть. Вернётся Фёдор Игнатьевич — пускай у него болит голова, ему полезно. Сразу, так сказать, включится в рабочий процесс, хорошая встряска. А мы с вами давайте займёмся допросом студенток.

— Минуточку! — послышался человеческий голос, даже некоторым образом знакомый.

Мы с Кунгурцевой одновременно подпрыгнули от неожиданности и начали озираться, но не обнаружили ни одной живой души. Кроме ворона.

Ворон мрачной изящной тенью спорхнул с купола на крышу метрах в четырёх от нас и произнёс: