Второй лучший

Глава 45 Кот и фантики

После третьего занятия я зашёл к Кунгурцевой. Сначала сунулся в её непосредственный кабинет, однако Янина Лобзиковна меня переориентировала, и я вошёл в кабинет Фёдора Игнатьевича.

— Захватываете пространство? Одобряю, одобряю. Тоже, знаете ли, люблю эту стратегию.

— Вовсе даже ничего и не захватываю, а просто когда люди приходят по вопросу к ректору, то им привычнее…

— Да-да, я понимаю: всё ради людей, конечно же.

— Знаете, Александр Николаевич! Вот, знаете! Знаете, я рада, что у вас получилось восстановить контакт с учениками. Я хотела сказать, что к ним нужно построже отнестись после такого вопиющего неуважения к фигуре учителя, однако увидев, как они вам кланяются, поняла, что это уже излишне. Редкостное единодушие. Кажется, как будто бы они, как Фёдор Игнатьевич в том году, под воздействием зелья пребывали… Но это маловероятно.

Кунгурцева была почти права. В том смысле, что ученики находились под воздействием магии, этот вопрос мы с торрелем обкатали. А ещё у Зиновьева не было такого торреля, это я тоже узнал от своего волчка. Видимо, Килька умом и сообразительностью сильно уступает Диль, а может, я более талантливый руководитель. Да чего там скромничать: оба фактора очень удачно сошлись.

У Зиновьева не было вообще никаких технических средств для прикидывания расхода Мережковских на магию Ананке. Он действовал наобум. Следовательно, исполняя какую-нибудь свою хотелку, мог запросто окочуриться, но — рисковал. Это вселяло некоторое уважение, однако главным образом давало информацию.

Вот она, ключевая разница между мною и Серебряковым. Вадим Игоревич заточен на стремительную атаку, он вполне способен определить фигуру антагониста и вызвать его на дуэль. Я же умею играть долго, нудно. Собирать информацию по крупицам, копить микропреимущества и в нужный момент сыграть неожиданно и так, что противник ахнет и сядет в лужу, что, собственно, и является основной нашей целью.

Кунгурцевой я этого всего сказать, разумеется, не мог, а потому ограничился нейтральным:

— Да ладно, забыли. Они вернулись и раскаялись, что ещё надо…

— Согласна. Однако вызвала я вас всё же не для этого, есть другая причина.

Кунгурцева взяла со стола бумаженцию официального вида и протянула мне.

— Это что?

— Это, полагаю, очередная ваша головная боль. Вы когда господина Прощелыгина до нормального размера довели, показания давали?

— Разумеется. И я, и Муратов, и Серебряков, да и сам Прощелыгин. Там, видите ли, какая история получилась! Если разобраться, мороз по коже. Прощелыгин же сразу не расколдовался. Он пришёл в себя где-то… в небытии. И провёл там по нашим меркам несколько часов. А там, в небытии, у него часов не было, и он, по его словам, даже уверился, что всю жизнь так и было. Другой бы с ума сошёл, но Акакий у нас е… Эм… невменько со стажем, потому как-то выдюжил, несмотря на то, что ни дыхания не было, ни сердцебиения, ни даже возможности двигаться. А потом внезапно его в кухню к нам и перекинуло, почему — он сам не понял.

Пока я говорил, Анна Савельевна кивала с живейшим интересом, но стоило мне замолчать — тут же заговорила сама:

— Да-да-да, вот этот отчёт наконец-то попал в нужные руки, эти руки крайне заинтересовались и жаждут с вами побеседовать.

— На предмет? Что не имел права вмешиваться?

— Вы читайте, читайте, я полагаю, изумитесь.

Я пробежал взглядом листок. Нахмурился, вчитался более внимательно.

— Да ладно…

— Вот-вот.

— Он же этого не переживёт.

— Кто?

— Зиновьев.

— Ах, Александр Николаевич! Нашли, о ком переживать, право слово!

Встреча была назначена в парке. Парк весной в Белодолске, надо сказать, представляет собой зрелище весьма утлое. Снег сошёл, чернеет голая земля, торчат неприлично голые деревья, растопырившись во все стороны и толком не зная, куда и как жить дальше, а главное, стоит ли, если потом всё равно настанет та же самая подстава под названием зима. Людей тоже раз-два и обчёлся. Грязно, холодно, авитаминоз. Хочется ещё сидеть дома и пить облепиховый чай, а не гулять. Всё-таки человек такое существо, что как будто бы самой природой предназначен для лета. И не только человек, а вовсе практически все живые создания. Медведь, например, на зиму спать ложится, как самый умный, а остальные страдают, ибо зимой поди найди, чем прокормиться. Залезешь не в ту дыру — а там медведь спит. Разбудишь — и тебя самого сожрут.

В общем, зимой и ранней весной страдали все. Я выбрал скамейку, на которой сидел страдающий кот. Потрогал её ладонью, убедился во влажности. Повздыхал, покручинился, но применил-таки магию мельчайших частиц, обратив в пар молекулы воды, пропитавшие древесину. После этого ещё немного поработал, чтобы подогреть доски и только тогда сел. Но всё равно поморщился. Пусть погода не думает, что я доволен. Я протестую и отчаянно!

Оставалось дождаться господина Сицкого из министерства академической магии и провентилировать с ним один потенциально академический вопрос. А господина Сицкого не было, был кот, который смотрел теперь на меня таким взглядом, будто хотел спросить, не охренел ли я без спроса занимать его лавочку.

В принципе, я охотно понимал господина Сицкого: сам бы не вышел на столь дальнюю прогулку в такую мерзкую погоду, если бы не Сицкий. Ну да ничего, посижу ещё минут десять — и домой, в тепло, уют, к радостям жизни. А Сицкий пусть сам на себя пеняет, больше я к нему не пойду, вот.

— Александр Николаевич Соровский, полагаю? — спросил кот.

— Он самый, — сказал я, повернув голову к собеседнику. — С кем имею честь?