Второй лучший

Глава 37 Воля ждет

Основу поэтического кружка, густо замешенного на мертвецкой теме, составляли пятьдесят человек. Магов, прошу заметить. И не первокурсников, которые ничего ещё толком не умеют. Нет, там подвизались обучающиеся четвёртого, пятого, шестого и даже седьмого годов.

Когда Прощелыгин мне это рассказал в кабинете, я буквально взял его за горло и нежно спросил, почему.

— Откуда мне знать⁈ — верещал Акакий. — Они просто пришли, и… И…

— Акакий!

— Что⁈

— Не морочьте мне голову, вот что! С возрастом люди умнеют, уж маги так точно. А у вас, получается, чем старше, тем тупее? Не верю! Чем вы там в действительности занимаетесь, в этом вашем подвале? Самогон варите?

— При чём тут вообще самогон? Вы — презренный…

— Я прекрасно знаю, какой я, и до дела это никакого касательства не имеет. Так что вы там варите?

— Мы ровно ничего не варим, Александр Николаевич! Мы… Только тс!

— «Тс» — это моё второе имя.

— Мы планируем переворот.

Я отпустил Прощелыгина, и тот шмякнулся обратно на стул.

— Переворот?

— Переворот.

— В Белодолске?

— В стране.

— Из Белодолска?

— Мы настроены на длительную борьбу. Основание ячеек по всей стране, подготовка революционных настроений…

— Так переворот или революцию?

— Это как получится. Главным образом нас не устраивает та темница духа, которую представляет собой государство при нынешнем правительстве. Мы хотим свободы! Мы хотим мира, в котором жизнь имеет какой-то смысл!

— Учитывая то, насколько вяло-абстрактно звучат ваши политические лозунги, могу предположить, что вдохновителем является кто-то иной.

— Вы правы, Александр Николаевич, я ничего такого в виду не имел, это всё Леонов.

— Некромант?

— Он самый! Поначалу он испытывал чувство вины перед гомункулами и обещал, что найдёт способ, как им покинуть подвал и зажить нормальной человеческой жизнью. Потом речь зашла о том, что есть такое эта самая нормальная человеческая жизнь, и, слово за слово… Честное слово, я сам не заметил, как всё дошло до переворота, а они на меня смотрят так, будто я должен повести их на Москву!

— Лично я не против.

— Переворота?

— Нет. Того, чтобы вы всей толпой отправились на Москву прямо сейчас. Пока дойдёте…

— Александр Николаевич, вы всё шутите, а ситуация…

— Да вижу я вашу ситуацию, молчите! Господи, переворот… Кунгурцева меня убьёт.

— И это всё, что вас беспокоит⁈

— Это единственная реальная опасность, которую вы представляете. Простите, если разочаровал. Ладно, к делу. Пишите список.

— Кого?

— Всех. С тщательными пометками, кто и что делает, кто основная сила. Акакий, ну вот как так получается? Вы опять всех сдаёте.

— Они сами виноваты. Во имя презренной политики…

— Понял, понял. Пишите.

Через полчаса список был готов. Я пробежал его взглядом и спросил:

— А Четвергов?

— Кто это вообще?

— Ясно… Помимо вот этого ядра много человек ходит в подвал?

— Неисчислимое множество, но эти правда только читают стихи и грустят. И, Александр Николаевич!

— Ну что ещё?

— В случае чего прошу особо зафиксировать, что я с экстремистами не согласен!

Когда-то давно Вадим Игоревич проницательно заметил, что ровным счётом все беды вокруг нас появляются исключительно потому, что мы творим добро. Даже вся история со Старцевым так бы и осталась законсервированной на веки вечные, если бы мы не спасли бедного старика.

Гроб, правда, всё равно бы принялся разносить академию, этого не отнять, и тут мы как будто бы не виноваты вовсе, а даже наоборот — настоящие герои. Ну а революционно настроенная группа студентов в подвале уже как раз произошла непосредственно от моих действий. Вымостил благими намерениями дорогу в подвал, ничего не скажешь…

Ситуация была сложная, с оттенком и привкусом неразрешимости. И ноги сами понесли меня куда? Ну понятное дело — в библиотеку.

Там я обнаружил Порфирия Петровича, который сразу даже не заметил моего появления, так как очень громко орал. Предмет его орания возлежал на знакомом мне диване, мирно всхрапывал, распространяя густой запах перегара, и вид имел парня лет двадцати двух-трёх. Правда, очень потёртого и безысходного на вид. Я его уже имел счастье лицезреть во время эвакуации по случаю зомби-апокалипсиса.

— Чем занимаетесь? — спросил я, когда господин верховный библиотекарь прервался, чтобы наполнить могучую грудь воздухом.

— А! Александр Николаевич? Я, вот, подчинённого распекаю.

— Правильно. А за что?

— Разве не очевидно⁈

— Ну… Я привык не доверять первому и самому очевидному суждению. Всякое может быть.

— Знакомец из прошлой жизни, вообразите! Брал его на карманных кражах, поверил раскаянию, отпустил… И вроде как взялся парень за ум. Тут опять судьба свела: он безработный, мне помощник нужен. Ну, думаю… А оно — вона как.

— Может, случилось чего у парня в жизни. Бывает…

— Да неделю уже одна и та же картина! И он ведь искренне не понимает, отчего я на него ору! С его точки зрения служба в библиотеке для того и создана, чтобы напиваться втихую.

— Определённая логика в этом есть. Читает, напиваясь?

— Какой там! Презирает словесность.

— Ну так и гоните его в шею, нечего место занимать. Я вам другого организую, хорошего и работящего, молодого, непьющего, с сердцем, полным юношеских идеалов, наверное.

— А что ж вы сразу?..

— Так вы не спрашивали.

— Буду вам весьма и весьма…

— Да вы погодите, я же по другому вопросу изначально.

— По какому же?

— У меня для вас подарок: то, что вы сильно любите.

— Теряюсь в догадках.

— Вообразите: антиправительственный студенческий кружок, планирующий переворот в государстве.

Грустно посмотрел на меня Порфирий Петрович. И сказал сквозь печаль свою:

— Вы сейчас, Александр Николаевич, как будто больного вашей любимой болезнью в бордель привели. Жестоко с вашей стороны. Знаете ведь, что не имею никаких более полномочий…

— Ну ладно, плохо сформулировал. Это не подарок, а просто мне нужна ваша помощь. Что делать, Порфирий Петрович? Оно ж, видите как… Ребят жалко. Убьются ни за что ни про что, родителям горе. Очень бы хотелось как-нибудь аккуратно это всё дело утихомирить…