Второй лучший

«Последние известия» сообщали об аресте видного московского деятеля Афанасия Леопольдовича Черёмухова. Никаких подробностей не было, причина ареста не раскрывалась. В былые времена «Известия» высказались бы в духе того, что прокуратура совершенно попутала берега, что творится форменный произвол, вся система сгнила, всё надо менять. Но сейчас, будучи под пристальным наблюдением этой самой прокуратуры, редколлегия прекрасно понимала, что каждое напечатанное ими слово будет действительно прочитано, и за слова придётся отвечать.

В силу этого газетка со скрипом и стонами снижала уровень желтизны. Заметка про арест была скучной и унылой, в ней присутствовали только факты. Кеша же этого материала не напечатал вовсе. Я не слил, а своего источника в полиции или прокуратуре у него не было. При ближайшей встрече Кеша будет смотреть на меня грустными глазами, но ничего не скажет.

В тот день неугомонный Жидкий действительно арестовал и Черёмухова, и Гнедкова. На этом месте у нас с ним была точка принципиального расхождения. Я считал, что даже гражданином можешь ты не быть, но человеком быть обязан. Фадей Фадеевич же полагал, что человеком быть вовсе не обязательно, зато всенепременно нужно быть гражданином, несущим определённую службу. Вопрос, надо ли арестовывать, перед ним не стоял вообще. Черёмухов провернул преступную схему с книгами из иного мира, а Гнедков нарушил предписание не возвращаться в Белодолск. Будут смягчающие обстоятельства — суд учтёт, не будет — увы. Но господин Жидкий выполнил свой долг и умыл руки.

Однако вот ведь нюанс. Явно обладающий некими важными сведениями о Старцеве Гнедков наотрез отказался с господином Жидким разговаривать. Поэтому…

— Саша, у тебя сегодня какие планы? — спросила Танька, входя в столовую.

— В тюрьму поеду.

Танька села за стол, взяла «Известия» и начала их нервно перелистывать с видом человека, которому надо побыстрее покончить со скучной рутиной.

— В тот острог, куда ход из погреба вёл?

— Нет. В отделение полиции, на Повидловой.

Тут танькино внимание привлекла какая-то заметка, и она зависла на минуту. Отвиснув же, продолжила разговор ровно с того места, на котором остановилась:

— Очень хорошо. Можешь на обратном пути Дариночку забрать?

Дарина продолжала усердно жить на две семьи. И как ни крути, жизнь ей в этом подыгрывала. Если до гимназии она обучалась у Татьяны всему необходимому для поступления в гимназию, то теперь внезапно оказалось, что от нашего дома ей до гимназии раза в три быстрее добираться. Поэтому потихоньку устаканился следующий режим: в воскресенье вечером Дарину привозили к нам, всю неделю она жила у нас, а в пятницу вечером или в субботу утром отбывала к себе.

— Не рановато? — спросил я. — Не в том смысле, что я против, но тебе не кажется, что Дарина на свою семью вообще уже…

И тут я замешкался, подбирая приличное выражение. Изначально при Таньке я речь мало фильтровал, всё же она в курсе моего происхождения, да и лексику из книг прекрасно усвоила. Однако чем дольше я жил в этом мире, тем глубже ассимилировался. Вот и теперь невинное «забила» показалось мне столь инородным для моей теперешней жизни, что буквально язык отказался поворачиваться.

— … рукой махнула, — нашёл я аналог.

В ответ на что Танька молча перевернула «Последние известия» и сунула нужный материал мне под нос.

— «Отец и сын пойманы с поличным при краже, — прочитал я. — Сорокалетний отец и семнадцатилетний сын попались на глаза городовому, когда выносили из вскрытой галантерейной лавки тюки с товарами. Как выяснилось, семейный подряд работал уже не первый месяц после того, как минувшей осенью отец потерял работу. Парочка похищала мелкие товары, после чего подросток сбывал награбленное за малую цену…» Тань, у меня такое чувство, что некоторые люди каждое утро, проснувшись, первым делом думают: «Как бы мне так сделать, чтобы и себе жизнь осложнить, и всем окружающим проблем создать?» Иначе я это даже объяснить не могу.

— Жизнь такова. — Танька полила свой кофе из молочника. — А больше — никакова.

— Не надо атаковать меня моим же оружием, дорогая. Что за бред? Почему он потерял работу?

— Не знаю.

— Почему я об этом не узнал?

— Не знаю.

— Не пей кофе на голодный желудок.

— Он с молоком.

— Да хоть с пьяным ёжиком. Завтрак съешь — потом кофе.

— Фр!

— Сама фр. И книжки достань. Чем больше, тем лучше.

— Фр!!!

Прокуратура располагалась неподалёку от отделения, в котором сконцентрировались сразу три интересующие меня сюжетные линии. Фадей Фадеевич пришёл на место одновременно со мной. Мы выгнали из кабинета какого-то местного начальничка, уселись там. Жидкий, заняв начальственное место, с неудовольствием посмотрел на кадку с фикусом и отодвинул в сторону, в чём не было никакой необходимости, ровным счётом ничему фикус не мешал.

— Значит, Александр Николаевич, вы утверждаете, что я должен отпустить вообще всех задержанных, арестованных и даже уже осужденных на свободу. Объясните, пожалуйста, свою позицию, иначе я буду просто вынужден переквалифицировать вас из санитара клиники для душевнобольных в её пациента.

— Перспектива заманчива, Фадей Фадеевич. Этак пожить на полном гособеспечении, ничего не решая, ничего не делая… Но — увы, на моих хрупких плечах слишком большая ответственность, чтобы можно было её безнаказанно свалить. Раз уже пробовал, в отпуск ушёл. Полная ерунда нарисовалась. Однако вопрос ваш справедлив, и любопытство ваше удовлетворю охотно. Дело в том, что я придерживаюсь в переговорах определённой стратегии: сначала запросить невозможный максимум, а потом постепенно снизить уровень притязаний и, быть может, получить больше, нежели сумел бы достичь, начиная снизу. Раз уж исходный запрос вы полагаете сумасшедшим, давайте ограничимся только задержанными и арестованными. Осужденные пусть отбывают.

— Александр Николаевич, вы пребываете в опасном заблуждении, что все люди вокруг вас обладают столь же неограниченным запасом свободного времени и с таким же энтузиазмом, как вы, готовы тратить его на вас. Это не так. Я считаю себя вашим другом, но у дружбы есть разумные границы. Переходите к делу.

— Перехожу. В настоящий момент в этом самом отделении под стражей содержатся четверо интересующих меня людей.

— Было же двое. Они успели размножиться?

— Мне нравится ваше чувство юмора, но — увы, столь интересных поворотов сюжета у нас не будет. Лот номер один — книжный плагиатор.