Одиночество и компания

Глава 27

Пятница, я собираюсь на четырехчасовой звуковой ретрит на каком-то складе в мидтауне, внезапно приходит электронное письмо, и я рефлекторно проверяю часы.

От Дж.

Тело застывает, хочется немедленно прочитать письмо и одновременно страшно его открывать. Волнуюсь – вдруг он увидит, как быстро и отчаянно я его читаю, глотая слова, как воду.

Открываю письмо и перечитываю дважды. Мимо проходит Вероника и что-то говорит, но я не слышу. Она заглядывает ко мне в комнату и повторяет. Я опять не отвечаю, тогда она заходит и хватает меня за запястье, чтобы посмотреть, что я читаю.

– Зря ты носишь эту дурацкую штуку, – говорит она. – Выглядит странно, плюс ты и так от телефона не отлипаешь.

Она гнет мою руку, как ветку, и читает сообщение.

– Боже, и он пишет теперь? Прошло уже сколько?.. Несколько недель?

Я молчу.

– Что так долго-то? Лучше бы просто исчез, чем вот так возвращаться с того света. – Она не отпускает мое запястье, рука неловко вывернута. – И он зовет тебя провести вместе вечер?

Вероника меня опережает, задавая те же вопросы, которые хочу задать я. В письме он извиняется, что не написал раньше, на работе творилось безумие. Пишет про бар, где будет сегодня вечером в восемь, если вдруг я захочу с ним встретиться. Он поймет, если я не приду.

Мы с Вероникой забиваем в «Поиск» этот бар, поскольку обеим ясно, что я пойду, и смотрим фотографии: «спикизи»

[10]

[Speakeasy, букв. «тихий бар» – так называли подпольные бары времен сухого закона.]

с красными бархатными креслами, возле Юнион-сквер. Она смотрит на меня, улыбается, но тревожно, и уходит подобрать мне что-нибудь в своем шкафу.

Помогает мне накраситься, нежно касаясь пальцами моих щек, мягко проводя кисточкой по векам, и под конец лицо как будто отяжелело. Я открываю глаза и смотрю на Веронику – она очень близко. Критически оценивает свою работу, и я чувствую ее дыхание. Потом наши взгляды встречаются.

– Ты не обязана идти, – говорит она, и я понимаю, что она хочет меня защитить.

– Знаю.

– Он тебе правда нравится, да?

Я киваю и не могу сдержать улыбку.

Я брожу взад-вперед по Ирвинг-плейс. Тихо, пусто, лишь несколько светящихся окон в вышине. Интересно, сколько он будет ждать, если я не сразу найду место. Наконец я жму на дверной звонок на двери неприметного коричневого дома – «Карты» раздраженно пищат, когда я прохожу мимо. Открывает женщина в черном брючном костюме и ведет меня внутрь, в какую-то, кажется, маленькую гардеробную. Спрашивает, есть ли у меня бронь. Я говорю, что ищу Дж., и женщина кивает так, что я нервничаю. Он тут часто бывает? Теперь она отнесется ко мне иначе?

Внутри все точно так же, как на фотографиях, только темнее, и воздух пропитан запахом бурбона. Музыка миксуется с разговорами и резким треском шейкера. Бархатные диваны, над ними люстры собирают и рассеивают свет. Я замечаю, как женщина надевает жемчужное ожерелье, и меня охватывает благоговение. Не знала, что люди все еще носят такие вещи.

Дама в брючном костюме ведет меня в глубину бара, где у барной стойки спиной к нам сидит Дж. Благодарю провожатую и, пользуясь моментом, разглядываю Дж. сзади. Мощные лопатки, рука небрежно опирается на спинку пустого стула. Влюбленность может вызывать учащение пульса, потливость ладоней, прилив сил. Я пытаюсь сдержать глупую улыбку, ничего не могу с ней поделать, и внезапно мне это нравится, и я улыбаюсь до ушей.

– Здесь свободно? – спрашиваю я, отодвигая соседний стул.

Лицо у Дж. угрюмое, серьезное и усталое – а спустя миг он меня узнает. Я не видела его таким, и меня мимолетно озадачивает осознание, что он, наверное, совсем не тот, за кого я его принимаю. Его манера меняется, лицо светлеет, и он встает, чтобы обнять меня, прижать к себе, провести руками по моей спине.

– Прекрасно выглядишь. Я думал, ты не придешь.

Здесь, в эту секунду, я понимаю, что никакой ресерч никогда не подготовит меня ко встрече с Дж. лицом к лицу. Не важно, сколько всего я изучу, прочту, посмотрю или просчитаю, не важно, как точны будут данные, – ничто не может подготовить меня к этому трепету в животе, слабости в коленках.

– Ну что ж, – говорю я, и мы смотрим друг на друга. – А я вот.

На следующее утро я лежу на диване, держа кубик льда на красном пятне засоса, и тут по коридору топает Вероника.

– Как все прошло? – спрашивает она, глянув на меня через диван по пути на кухню. – Выглядишь фигово.

– Вот спасибо. – Я поправляю кубик льда в полотенце.

После ухода Дж. я пялилась в потолок, пока не онемели руки-ноги.

– Он не остался на ночь? – громко спрашивает Вероника за моей спиной.

– Неа.

– Хм. Странно. Ну то есть некоторым нравится спать в своей кровати. Может, у него матрас, сохраняющий форму тела, или одеяло с регулятором температуры.

Трень-трень-трень – слышу, как лед падает в чашку, затем шипит струя воды из крана. Вероника возвращается с большой синей чашкой и плюхается рядом на диван, отчего он весь содрогается. Знаю, что у нее еще много вопросов, но она ждет, пока я сама все расскажу. Подозреваю, что это какая-то продажная стратегия, которую она решила испытать на мне. Мы смотрим прямо перед собой в пустой черный экран телевизора. Я сдаюсь:

– Ладно, тогда почему мы не пошли к нему? Я предложила пойти к нему, а он не захотел.

– Может, он храпит, или разговаривает во сне, или еще что.

Вероника пьет воду, и лед звенит в чашке. На макушке у Вероники волосы топорщатся из пучка.

– Похмелье? – спрашиваю я.

– Он обещал позвонить? – На вопрос она не отвечает.

– Да, вроде как.

– Вроде как? В смысле, не хочу тебя расстраивать, но не похоже, что он позвонит, – говорит она, тянется к пульту, утопая в диванных подушках, и включает телевизор.

Я разворачиваю полотенце – от кубика осталась мелкая ледышка. Трогаю пальцами шею – кожа на ощупь воспаленная.

– Но тебе было весело? Вот что правда важно. Чтобы тебе понравилось, да? – не отстает Вероника.

– Да, пожалуй.

Она смотрит на меня и поднимает бровь. Вчерашняя подводка размазалась вокруг глаза.

– Ладно, хорошо. Да, мне было весело.

– Ага, оно и видно, – говорит она, дотягиваясь до меня и тыча пальцем в шею.

Потом встает, и я слышу, как снова включается кран.

– У тебя похмелье, – говорю я, запрокидывая голову, чтобы ее увидеть: Вероника прислонилась к плите и снова пьет воду.

– Неа, – мотает головой она.

– Да. Что ты вчера делала?