Одиночество и компания

Так, ладно, следующая мысль, что дальше. Крис рассказывал, как нарисовал смайлик на большом пальце и надел сверху малину – как шляпу. Вот, хорошо.

Мысль о Крисе приводит к вопросам, где он сейчас, чем занимается, почему ему нравятся бородатые козы. Интересно, как он попал в этот проект и знает ли, что значит быть одиноким.

Думаю об одиночестве: как бы оно выглядело, если бы его можно было увидеть, – если бы оно, скажем, проступало синевато-лиловыми пятнами на коже или понижало голос на октаву. Было бы легче, если бы можно было физически его отследить? Если бы одинокие люди медленнее ходили или безостановочно чихали?

Минуты тянутся, и я размышляю, поможет ли все это Вики понять, каково жить в теле, чувствовать себя одновременно видимой и невидимой, когда столько идей и эмоций спрятано под плотью и костями.

В конце концов я уже просто считаю, какой длины были бы тротуары Нью-Йорка, если их всех сложить в одну прямую линию, и тут на стуле позади меня кто-то закашливается, и волосы на руках снова встают дыбом, напоминая, что я все еще голая, все еще на виду у всех, и меня накрывает волной тошноты.

Художники смотрят на меня, изучают меня примерно так же, как мы с Машей смотрели на людей в комнате наблюдения. Он, конечно, учил меня относиться к каждому проекту как к человеку, замечать все его части, но мы все равно видели в этих людях только средство для достижения цели. Исследования.

Сколько я видела онлайн или живьем людей, которые не хотели, чтобы на них смотрели? Или хотели, но чтобы в них видели людей, а не эксперимент? Могут ли ученые и художники на этом и застрять – так и воспринимать мир, отстраненно? Может, потому столько всего и кажется мне чуждым?

Лучше бы я считала минуты – тогда бы знала, сколько уже прошло, сколько еще осталось. Потому что теперь я слышу каждое движение, каждый скрип и вздох. Почему преподавательница ничего не делает, не дает мне понять, сколько времени прошло? Как можно оставить человека в таком положении?

Я пытаюсь вернуться мыслями к чему-то другому, думаю о том, как Крис заказывает минеральную воду или как Вероника рассказывает про свой день, но взгляды, нацеленные на те части моего тела, которых я и сама не видела, слишком давят. Кажется, на меня смотрят тысячи людей, мне не хватает воздуха, но я застыла в теле, части которого живут сами по себе: нога на ногу, плечо сдвинуто влево.

Когда внутри уже зарождается тремор паники, преподавательница останавливает таймер и возвращает мне халат. Говорит что-то про пятиминутный перерыв, но я выскакиваю из комнаты, хватаю одежду, одеваюсь и выбегаю на улицу и заказываю машину до дома. А там натягиваю одеяло на голову и дрожу, хотя кожа на голове горячая и вся в поту.

* * *

Наутро оттираю себя в душе, и вода такая горячая, что кожа вся в красных пятнах. Потом закапываюсь в работу, добавляя данные в программу, хотя не знаю, какую категорию мы сейчас изучаем. Просто приятно делать то, что хорошо получается. Крис говорил, что информации никогда не бывает слишком много, поэтому я добавляю разное в прошлые категории, в «Общение», «Деньги», «Развлечения» и «Веру», пока не наступает вечер и пора что-нибудь съесть.

Прошу «Карты» найти место, где поесть, и они опять ведут меня в кулинарию под названием «Кулинария», хотя я бы предпочла что-нибудь новое. Я здесь уже в четвертый раз, и, когда вхожу, машина улавливает мое присутствие, распознает лицо и начинает готовить сэндвич, который случайно стал моим постоянным заказом: #55.

Какой-то итальянский, с тонкими ломтиками салями и парой других видов мяса, с желтым перцем чили, который дает кислый привкус. Поджаренный. Сверху оливковое масло и соль. К счастью, без майонеза. Не знаю, что там за сыр, но он белый.

Стою и жду, хлеб падает и едет по серебристым американским горкам, нагружаясь всякой всячиной, а я думаю, как Синди и Грег заказывали одну и ту же еду навынос по нескольку недель подряд. Им так нравилось или просто было удобно?

Может, вот так люди и приходят к самоуспокоению. Мы выстраиваем системы, которые должны делать жизнь проще, приятнее, а потом в них застреваем.

Я оглядываю крошечную кулинарию, полки которой заполнены снеками в дополнение к сэндвичам, надеясь найти что-нибудь такое, чего мне по правде хочется. Взгляд цепляется за полку с десертами, и я что-то чувствую. Слушай свое нутро. Сегодня мое нутро требует печенья.

– Я возьму печенье, – говорю я машине, но ответа нет, и я не знаю, понимает ли она меня. – Я возьму печенье! – говорю чуть громче, чтобы автомат меня услышал.

Выбираю одно из ряда идеально круглых, идеально выверенных, с одинаковым количеством шоколадной крошки, чтобы соответствовать информации о содержании питательных веществ. И снова никакой реакции.

– Я бе-ру пе-чень-е! – еще громче говорю я.

Все равно ничего. Единственный звук – плюхается и намазывается сэндвич.

– Вы слышите?

Ничего.

– ДА БЛИН, ДАЙ ПЕЧЕНЬЕ!

Сэндвич вылетает и бьет меня в грудь. Я неловко ловлю серебристый сверток, пока не упал. Иду к экрану, чтобы сказать ему, что беру это проклятое печенье, потому что хочу его съесть, и что нормально чего-то хотеть в этой жизни, и тут до меня доходит, что печенье включено в заказ.

Сконфуженно тащу еду домой. Ем дома на кухне за шатким столом, и тут пишет Крис. Ему снова придется перенести наш обед, потому что заболел кот, но мы непременно встретимся на следующей неделе.

Когда зеленая точка рядом с его именем исчезает, сообщая, что он офлайн, я вспоминаю, где я вообще: одна на кухне, в квартире, в здании, где полно других квартир, на улице, где полно других таких же зданий, в большом городе. Разламываю печенье на кусочки, по очереди сую их в рот. Потом съедаю сэндвич. Ни то ни другое не радует, но если бы кто-то спросил меня, почему, я бы не знала, что ответить.