Страница 11 из 153
Мне не хватает точного понимания, что делать, куда идти. Мы провели много времени вместе, но вся суть наставника в том, чтобы научить ученика справляться в одиночку.
Но я-то ведь не справляюсь, да? Я отношусь к этой работе не так, как меня учили. Я сидела и ждала у моря погоды. А Маша всегда говорил, что можно выбрать, как относиться к миру.
Подошвы стучат по тротуару все быстрее, быстрее, быстрее. Я прошу «Карты» отвести меня домой, они командуют, где свернуть налево или направо, и я бегу наперегонки с расчетным временем. Кирпичи, цветочные ящики, битое стекло, сверкающее в лунном свете, проносятся передо мной кинокадрами.
У меня есть выбор.
И если то, что я читаю, правда и никто, включая компании Большой пятерки, не смог еще создать ИИ, способный быть другом, я могу сделать нечто революционное. Представить только, что обо мне скажут, если я вытяну такое дело в этой странной, безнадежной, мелкой компании.
Легкие горят, и я работаю руками, ускоряясь к финишу. До меня наконец-то дошло. Теперь я знаю, что делать. Раз уж я застряла в этом Распределении, пусть оно работает на меня. Я сделаю так, чтобы год того стоил. И когда он закончится, меня уже не смогут не взять в Большую пятерку.
Ноги несут меня вперед. Быстрее, быстрее, быстрее. Отчаянно пытаясь вдохнуть, представляю, как Маша улыбается и одобрительно кивает.
* * *
Быстро выясняется, что Вероника из тех, кто не может не шуметь. Даже если никого больше нет рядом. Иногда я слышу из своей комнаты, как она на кухне роняет блеск для губ и он катится по полу, как она швыряет сумку на стол, открывает кран на полную мощность, так что вода грохочет о раковину, и все это усиливается в вопиющей тишине, созданной звуковым поглотителем. Как будто Вероника боится остаться наедине с собой, поэтому постоянно шумит.
Когда мы сталкиваемся на кухне или в ванной, она спрашивает, как прошел мой день, и я не совсем понимаю, что ответить, поэтому говорю, что все было хорошо, и пытаюсь ускользнуть. Но про свой день она рассказывает мне в подробностях. Так я узнаю, что Система назначила Веронику сюда за несколько недель до меня. Что она окончила программу в Чарльстоне, специализировалась на продажах и, похоже, довольна своим Распределением. Я стараюсь быть любезной и не тратить ее время, но она, кажется, добивается обратного.
Сегодня, когда Вероника возвращается домой, я работаю за шатким белым столом в кухне-гостиной, но она не обращает внимания. Начинает рассказывать, едва шагнув на порог, что Джаред, или «симпатичный парень из бухгалтерии», как его знают почти все ее друзья, дважды прошел мимо ее стола, хотя мог бы не проходить.
– И прикинь, – говорит она, разбрасывая по квартире сумку, пальто и обувь, – вчера моя школьная подруга сделала каминг-аут, и ее отец, который типа суперкатолик, не хочет с ней разговаривать.
Когда ты с головой погружен в исследование и вдруг кто-то громко к тебе обращается, это выбивает из колеи. В лаборатории такого не случалось. Там ценят продуктивность и сосредоточенность, они священны.
– В смысле, такая жуть, – говорит она, опираясь на столешницу и морща лоб от волнения. – Каждый должен иметь возможность любить кого захочет, да? И делать что захочет. Но папу мне жалко тоже, ему ведь заморочили голову, вроде как запрограммировали паршивыми идеями. Не знаю. Вообще не знаю, что говорю.
Смотрю на экран, потом на Веронику, опять на экран. Пока она чешет языком, вернуться к работе без шансов, но я не знаю, что ответить. Перебираю в уме все, что знаю о католицизме, гендере и отношениях, пытаясь понять, что тут может пригодиться. Ничего.
– Просто дикая ситуация и всем фигово, – продолжает Вероника и как-то странно шевелит щеками: надувает их и выпускает воздух обратно. – Особенно ей, конечно. Не могу представить, чтобы мой папа перестал меня любить из-за того, с кем я встречаюсь. В смысле, мы с папой даже не особо дружим. Не то чтобы я звонила ему и рассказывала все подряд. Он помогает мне с собеседованиями, такие у нас отношения, хорошие, но он не то чтобы мой лучший друг, да? И мне не нравятся девушки, так что кто я такая? Я не разбираюсь. То есть мне нравятся девушки, но ты меня поняла. Они мне не
нравятся.
Я правда не понимаю, зачем она мне все это рассказывает. Это же вроде ее личное дело. Лучше бы она не засыпала меня вопросами и не рассчитывала на ответы. Любой хороший исследователь знает, что ответы требуют времени; требуют изысканий и обработки.
Может, если я подышу свежим воздухом, удастся подумать и найти для нее адекватный вариант. Я медленно встаю и снимаю пальто со спинки стула, просовываю в рукава руки – сначала одну, потом другую.
– Ну вот что мне делать? – говорит она, всплеснув руками. – У нее в жизни полный бардак, а я тут просто сижу, телик собираюсь смотреть.
Подмышки взмокли, и я вспоминаю, что не пользовалась сегодня дезодорантом. Если я не выйду на холод в ближайшие две минуты, то вся взопрею. Я по чуть-чуть продвигаюсь к двери, придумывая, как сбежать, и внезапно ответ находится. Сегодня утром я прочитала кое-что на тему коммуникации. Люди пишут друг другу сообщения, чтобы поддержать в трудной ситуации.
– Может, просто написать ей, – выпаливаю я.
Вероника на мгновение задумывается.
– И что я напишу? «Приветик, я слыхала, тебе нравятся женщины и твой отец теперь тебя ненавидит, надеюсь, ты в порядке?»
Она достает из шкафа чашку и бухает ее на столешницу с бездумной резкостью. Я смотрю на нее. Внутри черепа тучей набухает мигрень. Я совсем не это имела в виду. Засада какая-то. Тянусь к дверной ручке, и тут Вероника выдыхает, как паровоз, и улыбается, отчего на одной щеке появляется ямочка.
– Нет-нет, ты совершенно права. Боже, я просто так стрессую – работа, то-се. Я напишу ей, типа все как обычно. Типа спрошу, как она. Так хорошо, да? Не странно?
– Нет, да, идеально, – отвечаю я.
Вероника отталкивается попой от столешницы и подходит ко мне, раскинув руки.
– Спасибо за помощь, Ли. Я так рада, что ты здесь поселилась. Нам будет весело!
Она обнимает меня, а я стою в пальто и не понимаю, что делать. В первую секунду приятно, потом становится слишком, начинает душить.
– Ладно, пока, – говорю я, вырываясь, распахиваю дверь и несусь вниз по лестнице, в ночь, и воздух охлаждает мое лицо, как влажное полотенце.