Страница 99 из 156
После работы мне велят обязательно быть на виду в нашем сообществе. В Доме культуры показывают первую часть «Освобождения». Киномеханик дважды останавливает ленту, сначала плёнку зажевало, потом кто‑то из заднего ряда требует вернуть танковую атаку, потому что «самое интересное пропустили из‑за вызывающего кашля Бортника». Бортник клянётся, что кашлял исторически достоверно. Нина сидит рядом с Аникиным, в темноте их локти лежат на одном подлокотнике, но пока ни один не решается признать его общим.
После кино Маргарита кормит всех пирогом, но Вайс уже не приходит.
«Основное он увидел, теперь ему нужно использовать увиденное», – понимаю я.
Одинцов говорит, что Генрих Оттович уехал по торговым делам в Лейпциг, произносит это ровно тем равнодушным голосом, каким сообщает расписание поездов. Я спрашиваю, вернётся ли он к Первому мая, Одинцов поправляет манжету.
– Такие люди всегда возвращаются к нужному дню, – довольно расплывчато отвечает мне.
Наружка исчезла ещё в четверг. Ни коричневого пальто Пипера, ни «Вартбурга», ни человека у киоска. Ковальчука подобная пустота беспокоит не меньше моего.
– Если никого не видите, – говорит он вечером по телефону, – не делайте из этого хороших новостей.
– Я и из плохих их редко делаю, – удивляюсь я.
– Вот и не развивайте свой талант дальше, – не удерживается он от того, чтобы еще раз не напомнить.
Пятничный вечер проходит в пансионе, где фрау Кемпе успела переставить тазы. Вода теперь падает реже, зато с большей высоты. Сосед снизу слушает хоккей и каждый советскую шайбу встречает громким ударом ладони по столу. Стучит он довольно часто. После третьего хозяйка стучит ему в стену и напоминает, что победа социалистической хоккейной команды над капиталистической не освобождает никого от соблюдений правил дома.
Я пытаюсь читать заводской отчёт, но цифры расползаются, возвращаются на место и всякий раз собираются в три отметки, одиннадцать, одиннадцать пятнадцать и одиннадцать двадцать. Между киоском на площади и служебным люком нет прямой связи, на бумаге они разведены правильно. В голове один отсчёт цепляется за другой, я уже мысленно переставляю машину пораньше, хотя утром согласился этого не делать.
Ровно в десять телефонным звонком отчёт прерывает Ковальчук.
– Набор подтвердили. Утром проверим строку. В семь тридцать машина будет у пансиона.
– Биндер?
– На месте. Посты сменились в двадцать один ноль‑ноль. Ничего необычного.
– С набережной подход посмотрели?
– Два старых колодца засыпаны, третий выходит в действующий водосток и с камерой не соединяется. На время вывоза там будет человек.
– Старый план?
– В понедельник. Запись о выдаче есть, кладка цела. Коллектор закрываем живым постом.
Потом он напоминает:
– Одиннадцать двадцать, Соболев. Что бы вы ни увидели на площади
– Помню.
– Завтра этого мало – просто помнить. Нужно обязательно выполнить, – приказывает Ковальчук.
Моя рука задевает листы, тогда отчёт с шорохом съезжает со стола.
– Вы всё ещё читаете заводской отчёт? – спрашивает Ковальчук.
– Пытаюсь.
– Закройте и ложитесь. До утра цифры не изменятся.
– Постараюсь.
– Вот это слово завтра не употребляйте, – иногда майор становится невыносимым.
После короткого щелчка в трубке за стеной заканчивается хоккей, потом идут новости. Водяная капля в тазу попадает между словами диктора. Я снимаю часы и кладу на тумбочку, но через несколько минут снова надеваю. Без них время не исчезает, только приходится угадывать его по чужим звукам.
Долго не могу уснуть, но под утро я всё‑таки засыпаю и просыпаюсь от трёх ровных ударов. Несколько секунд ищу глазами служебный люк, пока четвёртая капля не падает в таз за стеной. До будильника остаётся двенадцать минут, поэтому ложиться снова уже вообще незачем.
Газету привозят в шесть двадцать восемь. Ковальчук получает первый экземпляр прямо из типографской пачки. В половине восьмого он кладёт его передо мной на заднее сиденье, не разворачивая полностью.
Объявление напечатано без ошибки и стоит в разделе фототоваров между проявочным бачком и экспонометром. Наборщик сохранил кавычки, точку и два слова о торге. Остальная полоса занята мебелью, детскими вещами, книгами и велосипедом, который хозяин готов обменять на баян.
Я читаю один раз и складываю газету. Три дня назад другой короткой строкой мы сообщили, что пропавший из‑под наблюдения западной спецслужбы очень важный для нее покойник все еще жив. Теперь оживший покойник назначает срочную встречу по непредвиденным обстоятельствам.
– Биндер назначал ее три раза. Два раза приходила Инге, один раз незнакомый мужчина в очках, тридцати лет, – напоминаю я майору.
– Лоренц получил время, – говорит Ковальчук. – Пипер будет видимым постом у остановки. Двое немцев работают в толпе, ещё один в диспетчерском пункте. Наш человек держит Вильсдруферштрассе. Вы будете в комнате над аптекой, второе окно слева.
– А вы?
– До десяти пятидесяти в служебной комнате на Фетшерштрассе. Оттуда есть телефон и семь минут до стройки. Потом еду к Биндеру, связь только условными сообщениями.
Он сверяет часы с приборной панелью и обнаруживает, что машинные отстают на полторы минуты. Ковальчук стучит пальцем по стеклу, будто механизм способен устыдиться и правильно выставиться, затем переводит их по своим.
– Встреча в одиннадцать. Машина входит во двор в одиннадцать пятнадцать. Биндер уезжает в одиннадцать двадцать. Не округляйте, – советует мне он.
У мясной лавки очередь уже заняла половину тротуара. Одна женщина с хозяйственной сумкой сходит на мостовую, пропуская навстречу мужчину со связкой деревянных реек, Ковальчуку приходится притормозить. Следом за мужчиной идёт мальчик и старается наступать только на светлые камни. Из открытого окна парикмахерской вместе с паром тянет горячей водой и одеколоном. На остановках люди держат газеты с нашим объявлением, но почти все читают спорт или сводку о весенних работах.
Ковальчук высаживает меня за два квартала от площади.
На Постплац ветер гуляет свободно, треплет афиши у драматического театра, гоняет обёртки вдоль рельсов и путается в проводах над трамваями. За площадью темнеет Цвингер, напротив, над зданием химического предприятия, висит знак с цветной молекулой – точно огромная модель из школьного кабинета.